— Мы упорядочиваем учетные карточки комсостава. Кажется, и вам на два-три вопроса надо будет ответить. А на какие, сейчас посмотрим. Дайте только найти вашу карточку. — Длинные пальцы горвоенкома стали ворошить стопку бумаг. — Протасенко, Прохоров, Прошляков, — бубнил себе под нос Петр Данилович. — Где же ваша запропастилась?
В эту минуту кто-то сильным рывком распахнул дверь и простуженным голосом развязно заявил с порога:
— Я к вам, гражданин военком. Сказали, карточку какую-то заполнить надо.
— Во-первых, не какую-то, а учетную, — сухо осадил вошедшего Петр Данилович, — а во-вторых, разве вы не видите, что я занят? Подождите.
— Да не могу я ждать! — взорвался вошедший. — Еле вырвался в пересменок, а опоздаю — весь кузнечный цех из-за меня в простое будет.
— Ничем не могу помочь, — прервал его горвоенком. — Садитесь и ждите.
Николай Модестович обернулся и увидел на пороге здоровенного детину в брезентовой спецовке. В руках тот нетерпеливо комкал клетчатую фуражку, ничего общего не имеющую с рабочим костюмом. Плечи у него были огромные, кулаки как кувалды, лицо грубое, обветренное. В глазах с красными прожилками застыло выражение неудовольствия и досады…
— Я-то посижу, а вот цех как? — забормотал он. — Эх, никогда вы не идете на уступки рабочему человеку.
Детина придвинул к себе скрипучий стул как раз в ту минуту, когда горвоенком обрадованно воскликнул:
— Вот она, Николай Модестович. Сейчас пройдемся по каждой графе и выясним, что надо. Имя, отчество, фамилия, год рождения есть. Участвовал ли в гражданской войне и на каких фронтах, тоже указано. Бог ты мой, тогда зачем же мы вас потревожили? Ах вот. Состав семьи. Ваша жена, простите?
— Прокопенко Мария Васильевна.
— Насколько помнится, она не с вами?
— Увы, Петр Данилович. Пропала без вести в гражданскую. — Прокопенко опустил черные глаза с большими белками и горько вздохнул. — Последнее письмо от нее я получил, когда мы стояли под Мелитополем, готовясь к штурму Перекопского перешейка. Еще сам Михаил Васильевич Фрунзе эскадроны наши перед наступлением на проклятого Врангеля объезжал. И весточка от нее, надо сказать, трагической была. Маша сообщала, что сын наш Володя от тифа скончался. Сама же она намерена была к родной тетке на Урал пробираться с Поволжья, чтобы от голода спастись. Удалось ли ей это, не знаю. — Прокопенко закрыл ладонями лицо и с минуту молчал, не поднимая поникшей головы. Потом глубоко вздохнул. — Дорогой Петр Данилович, вы посыпали соль на мою незаживающую рану. — Николай Модестович отнял от лица руки и будто случайно оглянулся на сидевшего у двери мастерового. И, вздрогнув, отметил усмешку на его твердых сомкнутых губах. «Чего это он оскалился?» — злобно подумал про себя Прокопенко, ощущая неприятный холодок.
— Вы уж извините меня, — сказал участливо горвоенком, — я прекрасно понимаю ваше состояние. Война такова, что человек иной раз получает на ней раны не только в атаках, но и позднее… значительно позднее.
— Да, — горьким шепотом подтвердил Прокопенко. — И называются они раны души. Лучше Маши я никого не найду в этой жизни.
— Сочувствую вам, Николай Модестович, — закивал горвоенком. — Сейчас сделаю соответствующую запись в учетной карточке, и больше вас тревожить не станем. — И он протянул руку, прощаясь.
Уходя, за своей спиной Прокопенко услыхал изменившийся, посуровевший голос Петра Даниловича, обращенный к ожидающему приема мастеровому:
— А теперь давайте вы. Ну что за недисциплинированность, в приемной не могли обождать! Да и разговариваете каким тоном!..
Прокопенко так никогда и не узнал, что после того, как за ним плотно затворилась дверь, Петр Данилович подошел к дюжему парню в робе и тихо спросил:
— Кажется, мы все сделали правильно, товарищ Ловейко?
Возвратившись домой, Прокопенко прошел в кабинет, на ходу бросив Василию:
— Есть дело. Через полчаса зайдешь.
В минуты тоски и отчаяния, когда иной слабой душе уже мерещился конец света, он умел быстро пресекать в самом себе растерянность и находить выход из, казалось бы, самого безнадежного тупика. И если, ладонями сдавив виски и стиснув зубы, Прокопенко с опущенной головой сидел за письменным столом, это вовсе не означало, что он впал в отчаяние. Беспокойная мысль его металась до тех пор, пока не находила нужного решения.
Он думал сейчас о Якушеве и ни о ком больше. «Опознал он меня или нет, этот рослый суровый комиссар?» Как трудно было тогда в палатке вырвать руку из его железных, сомкнувшихся намертво пальцев. И если бы в отчаянии не бросился комиссар к смертельно раненной медсестре, давно бы бесславно закончилась жизнь Николая Модестовича. Вероятно, вывел бы его красный конвой за расположение войск, прозвучала бы короткая команда: «По врагу революции — пли!» — и все.
А сейчас… Пусть погибла Россия бездарного Николая Второго, пусть стала прахом белая гвардия, он, Прокопенко, все-таки жив, способен отличать день от ночи, дышать свежим воздухом и даже более того — командовать целой группой таких же, как он сам, патриотов, гордо именуемой «Новочеркасским центром по борьбе с большевизмом», ходить по Московской с карманами, набитыми деньгами, приказывать другим. Так неужели же все это он должен теперь потерять и подставить свой лоб под пули лишь потому, что жизненный его путь способен оборвать этот человек, ставший ответственным работником горсовета?! «Узнал он меня при этих двух встречах или нет»? — в бессчетный раз задавал себе один и тот же вопрос Прокопенко. — А впрочем, какая разница! Если не узнал при первой и остался неуверенным в своем предположении при второй встрече, то будет он искать третьей, и тогда Николаю Модестовичу, офицеру белой гвардии, от расплаты никуда не уйти. Ясно одно: им двоим в этом городе не жить. Кто-то один должен освободить место другому. «Пусть этим „кто-то“ будет бывший комиссар красного кавалерийского полка Якушев, — думал ожесточенно Прокопенко. — Ведь нападающая сторона всегда имеет преимущество, если она при этом не потеряет времени. Одним словом, медлить нельзя. Нужен исполнитель».
Прокопенко дотянулся до тускло-серебряного колокольчика и решительно позвонил. Василий вошел сразу, будто стоял все это время за дверью.
— Звали, Николай Модестович?
— Звал.
— Я слушаю.
— Как ты полагаешь, мои шер, вернулся ли с базара домой выдающийся новочеркасский куплетист, король толкучки Артемий Иннокентьевич Моргунов?