— Дядя Паша, а это правда, что вы у Фрунзе служили?
— Служил, — весело подтвердил Павел Сергеевич, и его рука, счищавшая с бутылочной пробки серебряную фольгу, замерла.
— И конь в нашем сарае ваш стоит?
— Мой.
— А его можно потрогать, Гриша хочет спросить.
— Ну и дипломат, — повторил Павел. — Разумеется, можно. Но только при мне. Передай своему Грише, что он и лягнуть еще может. Я вам даже разрешу в седле посидеть. Так и скажи Грише, от имени которого вопросы задаешь.
— Вот здорово! — закричал Венька. — Ты слышишь, Гриша!.. А когда?
— Пообедаем и пойдем все вместе в сарай.
Венька с тоской оглядел ломившийся от еды стол и уточнил:
— А вы долго будете обедать?
— Да часа полтора, — усмехнулся Павел Сергеевич.
— Полтора часа, — разочарованно протянул мальчик. — Это же так долго, дядя Паша… А вы, как я, не можете? Я за десять минут все съедаю. Меня за это мама саранчой называет. Давайте мы, как саранча, поедим и пойдем с конем играть. А они пусть сколько хочут сидят.
— Венечка, — укоризненно перебила мать, — во-первых, не хочут, а хотят. А во-вторых, не приставай к взрослым. Учись у Гриши. Смотри, как он скромно себя ведет.
— Это потому, что он большой, — заявил Венька, — и потому, что не родной тебе… да, да, ты его, как меня, не любишь!..
У Надежды Яковлевны вздрогнул подбородок и вспыхнули щеки.
— Вениамин, замолчи! — прикрикнула она. — Иначе станешь в угол.
У Павла Сергеевича, наблюдавшего эту сцену, погрустнели глаза и приобрели какой-то стальной оттенок. Он подумал, что вот и выплыла наружу, как заноза, которую трудно вытащить из тела, эта маленькая семейная тайна, видимо, старательно оберегаемая родителями. Вроде все в порядке: на Гришатке и рубашка с таким же, как у отца, косым воротом, чистая и наглаженная, и головенка у негр стриженая, и туфельки новые на ногах обуты, а в глазах тоска и печаль недетская. И взрослые к ней привыкли настолько, что уже не обращают внимания.
— Гришатка, а ну иди ко мне, — позвал решительно Павел Сергеевич, — вот же рядом со мной место свободное. — И, когда мальчик приблизился, деловито заключил: — Сидай. В тесноте, да не в обиде.
Хлопнула пробка, и тугая светлая струя обрушилась в бокал. Тем временем Надежда Яковлевна наполнила стаканы детей малиновым лимонадом. Павел поднялся с пенящимся бокалом, кратко провозгласил:
— В доброй старой русской былине было три богатыря: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Вот Илья Муромец, — хлопнул он Гришатку по плечу. — Подрастает Добрыня Никитич, — кивнул на Веньку, — а теперь Алешку Поповича надо вам заводить, дорогие родители. Одним словом, «горько»!
Взрослые засмеялись, осушили свои бокалы, и обед начался. Павел старался поддерживать разговор не только со взрослыми, но и с обоими мальчиками. Он радовался, видя, как грустное выражение сбежало с лица Григория. А Веня, дергая себя за оттопыренные уши, задавал все новые и новые вопросы до той поры, пока Александр Сергеевич не пригрозил ему ремнем. Надежда Яковлевна, искоса наблюдавшая за гостем, удивлялась тому, как этот суровый с виду человек так быстро сошелся с мальчиками. Несколько смущаясь, она спросила:
— Павел Сергеевич, а у вас своих детишек не было?
Он потемнел лицом, прервал на полуслове рассказ о буденновцах и белых, который с разинутыми ртами слушали ребятишки, скупо вымолвил:
— Нет. — И замолчал.
Маленький Веня бесцеремонно воскликнул:
— Дядя Паша, ну а дальше? Ты же недорассказал. Догнал Буденный атамана Чугая? Срубил ему голову или нет?
— Я потом, мальчики, — извинился гость.
Мрачная тень пробежала по его лицу, отсветы горя ожили в расширившихся глазах, и уже ничто не могло эти отсветы погасить.
— Не было у меня ни сына, ни дочери, — выговорил он наконец. — А ведь должен же был кто-то быть… В 20-м на врангелевском фронте у сестры медицинской Лены Вяткиной мог бы родиться мой ребенок. Мой, понимаете? Это была единственная женщина в моей судьбе, такая близкая и понятная. Жизнь подпольщика, вы же знаете, какой она была напряженной и суровой. Совсем не обязательно ее испытать, чтобы судить об этом, да и о том, как было трудно иметь подпольщику семью. Иные заводили, а я не мог.
— Почему, Павлик? — тихо спросил Александр Сергеевич.