— Безбожники, как есть безбожники! Можно ли так о всевышнем повелителе рода людского! Он же все человечество может проклясть, потому как все мы его рабы.
Но Саша ему не ответил. Саша думал о Наде.
Истинно сказано, что жизнь сильнее смерти, и, когда человек уходит в небытие, близкие надолго сохраняют о нем память, но не живут одной только скорбью о нем. Время шло своим чередом. Весна была в самом разгаре. В мужской и женской гимназиях уже шли экзамены. По всему городу с озабоченным видом носились гимназисты и гимназистки со своими ранцами и, сидя на скамейках под тополями, с которых уже слетали белые пушинки, отмахиваясь от них, спорили, задавая друг другу те самые контрольные вопросы, от которых никак нельзя было, по их мнению, спастись на экзаменах. Это было то самое движение по кругу жизни, через которое проходили все поколения.
В одно воскресное утро к Якушевым прибежала запыхавшаяся Надя и весело затараторила:
— Сергей Андреевич и ты, Саша. Сегодня мама приглашает на чай и на именинный пирог с орехами. Вкусный он какой будет, я вам скажу! Лучше моей мамы такие пироги никто не печет.
— Это кто же у вас именинник? — деловито осведомился старик. — Ты или мама?
— Как кто? — всплеснула руками Наденька, и ямочки заиграли у нее на щеках. — Папа. — Но вдруг она потупилась, печаль темным облаком скользнула по ее лицу, и уже другим голосом прибавила: — Ему бы сейчас пятьдесят один год исполнился. Всего пятьдесят один. Сколько бы он мог пожить, если бы не лопнул трос. — Отогнав от себя печаль, Наденька тут же воскликнула: — Саша, а ты знаешь, какая я благодаря тебе счастливая? Я же тупенькая, глупенькая, к геометрии и алгебре невосприимчивая, а ты меня так натаскал, что вчера на экзамене, знаешь, что я получила?
— Что? — с нетерпением спросил Александр, но подружка игриво погрозила ему пальцем:
— Так я тебе и сказала! А вот угадай!
— Тройку.
— Бери выше.
— Значит, четверку?
— Да еще с плюсом, — беззаботно расхохоталась Надежда и тотчас же обратилась к старику: — А вы знаете, Сергей Андреевич, что вчера было? У нас экзамены принимал сам Пал Палыч Хлебников. Тот самый, что и в мужской гимназии преподает. Так знаете, что он сказал? Он сказал, что новочеркасская мужская гимназия за всю свою историю еще не знала более способного к математике ученика, чем ваш сын, и что, если он всю свою жизнь посвятит науке, из него выйдет великолепный ученый.
— Не может быть! — заволновался Сергей Андреевич.
— А вот и может, — быстро и решительно возразила Надя и вся посерьезнела. — Неужели вы не знаете, что Саша на контрольных и экзаменах все решает за своих друзей?..
— Неправда, — спокойно перебил ее Саша, — я решаю только за тех, кому плохая отметка грозит исключением из гимназии. А это в основном дети бедных родителей.
— А они теперь получают пятерки и четверки. Впрочем, так же, как и я, — засмеялась девочка.
— Саша, это правда? — строговато спросил старик.
— Еще бы! — горячо ответила за него Надежда. — Стоя у доски, он поражает всех тем, что без мела и предварительных вычислений решает самые сложные задачки. Поглядит на уравнение, подумает с минуту — и готов ответ. Класс от удивления в обморок падает.
— Надежда, перестань, — нахмурился Саша, — математика наука глубокая и необъятная, как небо, а ты о ней, как о цирке каком-то рассуждаешь и любого математика в фокусника готова превратить.
— Ладно, не буду, — согласилась девочка и умчалась домой, поселив в сердце Сергея Андреевича смутную тревогу.
Но прошли дни, и тревога эта улетучилась. В маленьком флигельке жизнь потекла, как и прежде. Сергей Андреевич снова стал ходить то к заутрене, то к вечерне в святые храмы, слушал молитвы и церковные хоры, но рвения особенного к богослужению не проявлял, а в скверик подле строящегося собора не заглядывал и вовсе. Слишком острой и неостывшей была скорбь по погибшему Якову Федоровичу. По ночам он нередко просыпался от одного и того же кошмарного сна: будто наяву слышал зловещий лязг оборвавшегося троса и переполняющий сознание последний крик бывшего атамана станицы Кривянской «прощай». «Пусть он и в бога не веровал, и властей мирских не почитал, милый Яков Федорович, а чистой души был человек, царствие ему небесное», — горько рассуждал про себя Якушев.
Все труднее и труднее было рассчитывать жалкие гроши на пропитание. Однажды, когда Сергей Андреевич угрюмо думал, идти или не идти ему в лавку и что можно купить на обед и ужин, в незапертую дверь без стука вошел человек средних лет в костюме не то слесаря, не то машиниста, с руками в цыпках и со следами въевшейся металлической пыли на них. Настороженно оглядевшись, он положил на стол тугой запечатанный конверт без надписи.
— Вы сейчас тут один? — спросил он.
— Один, — немного растерявшись, ответил Сергей Андреевич, опасливо про себя подумав: «А ну как хватит колосником по черепушке? Сейчас стало модным колосниками убивать». Но человек, усмехнувшись его растерянности, тихо пояснил:
— В этом конверте деньги.
— Мне? — пораженно всплеснул руками Якушев.
— Да, вам. Здесь пятьдесят рублей. Спрячьте их и ни о чем никому не говорите.
— Да за что же? — заволновался от неожиданности старик.
Незнакомец снял с головы мятую фуражку и грустно покачал головой.