Новочеркасск: Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот ты рассказ напечатал в газете о том, как обожженный летчик попадает в госпиталь с поврежденными глазами, а медсестрой в палате его любимая девушка, которую, он сначала не узнает. А потом все становится на свое место: они счастливы и бросаются друг другу в объятия. Эх, если бы всегда бывало в жизни, как у тебя! Не конец, а прямо-таки малиновый сироп на все сто процентов. В действительности так почти никогда не бывает, Веня. Она вся в колючках, наша действительность.

— Я больше никогда не буду писать, — заливаясь тугой кирпичной краской, так, что она даже на его лбу пробилась, отрешенно промолвил Якушев.

Хирург, безразлично смотревший на него, вдруг сказал с раздражением в голосе:

— Ну и дураком будешь. Это ведь верно, что концовка у тебя, как сахарином присыпанная. Но ты понаблюдай, с каким интересом бойцы и командиры рассказ твой читают. В нашем хирургическом корпусе единственный экземпляр газеты, который мы получаем, все палаты обошел. Затертый весь. А знаешь почему? Думаешь, ты классик? Ребята на фронте по женской верности и ласке истосковались. Это все им по ночам снится. А ты своим рассказом, можно сказать, лучшие чувства их разбудил. Гордись. Пиши и дальше, сверчок, а умение еще придет. Ну, иди.

— Спасибо, Максим Максимович, — кивнул ему Веня и покинул хирургический кабинет, Он хорошо знал, что только в редких случаях употребляет в общении с ранеными старый хирург это слово «сверчок».

Пока его земляк проходил у Максима Максимовича сложные хирургические процедуры на тот предмет, чтобы ускорить окончательное выздоровление, Данила Денисов не терял времени зря. Он сходил в баню с прекрасной подогретой серной водой и от всей души помылся под освежающим душем, вода из которого малость отдавала тухлым яйцом, а потом, памятуя придуманную старыми русскими солдатами в дополнение ко всем уставным параграфам поговорку: «После бани хоть штык заложи, а выпей», медленным, но упрямым шагом направился на базарчик, который славился тем, что там всегда — хоть утром, хоть вечером — грузины, как местные, так и те, что в хевсурских шапочках спускались с гор, дружно торговали знаменитой виноградной водкой, кратко именовавшейся на грузинском языке чачей. Слово это прочно вошло в лексикон всех выздоравливающих воинов. Это именно про нее раненые сложили впоследствии хлесткую присказку: «При каждой неудаче пей побольше чачи, иначе вам удачи не видать».

Однако сказать, что шел на базарчик Данила в радужном настроении, было бы немалой ошибкой. Продвигался он к этой заветной цели все два километра в глубоком раздумье, время от времени сопровождая его тяжкими вздохами.

Дело в том, что в ту суровую пору стакан чачи с хлипкой закуской в виде кусочка белого тушинского сыра стоил сорок рублей, а у него в наличии была одна только красненькая тридцатирублевка, и это до самой выдачи денежного содержания, до которой было отнюдь не рукой подать, а почти неделя.

И все-таки, как и всякий истинный солдат, он остался тверд духом, решив, что им на двоих с Якушевым вполне хватит одного стакана. Лично он честно прямо здесь же, на базаре, выпьет свою законную половину, а вторую в полной неприкосновенности доставит своему земляку. Ну, а ежели Веня предложит и из своей половины отхлебнуть маненько, то и это с великим удовольствием сделает Данила.

Базарчик на этот раз оказался отменным. Торговцы наперебой предлагали и знаменитую хванчкару, и кахетинское, и прославленное кинзмареули, но эти дорогие великолепные вина не могли найти в его лице своего поклонника. Данила был однолюб и крепчайшей чаче их не предпочитал.

Оглядывая длинные деревянные столы, на которых умещались нехитрые в этот военный год предметы продажи, он заранее высматривал высокого седого дедушку Отари, который мог бы теперь служить не только экспонатом долголетия, но и худобы, а найдя, широким, размашистым шагом двинулся на него словно в атаку.

— Гаумарджоба, дедушка Отари! — крикнул он еще издали.

— Гагимарджое, сынок, — тотчас же откликнулся и старик.

— А я опять с визитом, — как можно бодрее возвестил Данила. — Чача нынче у тебя крепкая?

— Как и всегда, сынок.

— А вот, говорят, — прищурился Данила, — что у Вахтанга она крепче, — и посмотрел в сторону стоявшего на другом конце прилавка рябоватого плечистого парня с хитроватым прищуром глаз.

Старик Отари при этих словах с достоинством пожал плечами:

— Мало ли что говорят, сынок. Про Вахтанга, например, говорят, будто он в ней трое суток своего утонувшего в море тестя держал, уверяя всех, что от утопленника она крепче станет.

— Язык у тебя без костей, — вскричал сосед и замахал кулаками, отчего весь базар дружно захохотал.

— Вот иди у него и покупай себе чачу, — прибавил Отари.

— Тьфу! — выругался и сплюнул при этом Данила. — Ну и шуточки у тебя, дед.

Все-таки он взял у старого Отари стакан чачи, половину выпил, а вторую бережно понес домой, решив угостить Веню.

— Почему не взял всю бутылку? — крикнул вдогонку Дед.

— Денег не хватает, дорогой батоне Отари.

— А ты пойди в штаб, попроси денег и приходи снова, — засмеялся старый грузин. — А то плохое дело получается, сынок. У тебя денег нет, у меня денег нет. И все из-за этого проклятого Гитлера, чтобы он провалился сквозь землю.

— Зачем же? Так не надо. Мы его лучше над землей повесим для всеобщего обозрения, — в тон ему продолжал донской казак, и дедушка Отари постепенно сдавался.

— Правильно говоришь, батоне. Ай, что делает эта проклятая война, ай, что делает. — Его узенькие острые глаза начинали все добрее и добрее смотреть на покупателя из-под густых, тяжелых, как две папахи, бровей. — Ну что такому богатырю, как ты, полстакана? Все равно как слону дробинка, о чем солдаты ваши правильно говорят. Все-таки я тебе за бесплатно еще сто граммов налью. Выпей за нашу дружбу, геноцвале.

— А как же бабка? — хитровато заулыбался Данила. — Вдруг обнаружит недостачу.

— А бог с ней, — махнул рукой Отари, — подслеповатая стала, недосмотрит, да и что она, волосы, что ли, на себе станет рвать, если узнает, что два богатыря — один русский, другой грузинский, турка в молодости бивший, — возьмут да и выпьют по-братски.

И белая, как слеза, чача падала в стаканы из горлышка бутылки, предназначенной для продажи.