Новочеркасск: Книга третья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Великий, — подтвердил он со вздохом. — Но не могу с одной и той же мыслью смириться, и сверлит она меня побольнее любой бормашины, что в кабинете зубного врача, панику на моих летунов больше, чем зенитки, наводит. Ну, как же он с таким опозданием вторую кабину на эту изумительную машину поставил! Скольким бы пилотягам жизнь спас, если бы сразу это сделал! А ведь письмами его на эту тему мы забрасывали. Многие летчики погибли из-за того, что самолет был слепой. Ты идешь на цель, а «мессер» к твоему хвосту пристраивается и спокойно тебя расстреливает. Брата у меня на глазах… Брата родного Ваньку так загубили проклятые «мессеры». Не успел я к нему в тот раз на помощь прийти. А был бы в ту минуту в задней кабине такой вот парень, как ты, ни дать ни взять Иван, может быть, в живых остался. Ну да ладно, поздно теперь панихиду по братану повторять. Слушай, а тебя как зовут-то?

— Вениамин Якушев, товарищ командир.

— Гм… Где-то фамилию такую вроде бы слышал. Ну да ладно. А я командир вот этой самой армады, улетающей на фронт. Подполковник Наконечников. — И он указал на самолетные стоянки. Веня застыл от удивления. Он неожиданно вспомнил, почему лицо этого летчика показалось ему несколько знакомым. В госпитале у них в ленинской комнате на покрашенном охрой фанерном щите была его цветная фотография в листовке, рассказывающей о подвигах штурмовиков.

— Вы Герой Советского Союза?

— Натурально, — подтвердил Наконечников. — Так что можешь пощупать, ежели глазам не доверяешь. Однако жаль.

— О чем пожалели, товарищ подполковник? — осведомился Веня.

— О том, что листовки этой не видел, — пояснил Наконечников и вдруг оглушительно захохотал: — А ведь это здорово. Летаешь, летаешь, от косой все уберечься стараешься, а Родина тебя, маленького человека, не забывает. Значит, слух обо мне пошел по всей Руси великой. По Александру Сергеевичу Пушкину получается. Прощай, сержант, не опаздывай к новому месту службы, там повстречаемся. В авиации часто дорожки пересекаются. В Новочеркасске познакомились, а под Орлом и Курском воевать будем.

Он повернулся к нему спиной и, не протягивая руки, зашагал к самолетным стоянкам. А Веня зашел в БАО и, предъявив свой продаттестат, получил в продовольственном отделе паек по пятой летной норме на шесть суток вперед. С тяжелым, доверху набитым вещевым мешком еле добрел он до выходных ворот. Спасибо, что попутная полуторка подобрала и на тряских своих рессорах домчала до самого завода Никольского, откуда всего три квартала надо было прошагать до родного дома.

Пока он поднимался по крутому спуску, огибая желтую триумфальную арку, когда-то воздвигнутую атаманом Платовым в надежде на приезд Александра Первого, так и не состоявшийся, Веня с интересом разглядывал одноэтажные разноцветные домики, мысленно сравнивая эту улицу с улицами городов и сел, через которые проходили наши войска, отступая в сорок первом к Москве. Сравнивая, устанавливал большую несхожесть. Там, под Москвой, дорога отступления всегда была дорогой разрушений и смерти. На обочинах лежали почерневшие от дыма, изрешеченные очередями «мессершмиттов» грузовые машины, их безмолвные остовы могли сойти за надгробные камни. Улицы деревень были усеяны пеплом от спаленных изб, в жалких армяках и ветхих пальтишках брели по ним погорельцы, просившие подаяния, а на бревенчатых стенах наклеенные плакаты звали красными, как кровь, буквами: «Воин, отомсти!», «Ни шагу назад!», «Родина-мать зовет!».

Здесь же, в Новочеркасске, как и до фашистского нашествия, здания стояли нетронутые и только устрашающие надписи и листовки военного немецкого коменданта, под страхом расстрела запрещавшие появляться на улицах после восьми вечера, под страхом расстрела уклоняться от трудовой повинности, а еще пуще от отправки в Германию и регистрации на бирже труда, убеждали в том, что это спокойствие было лишь призрачным.

На углу Платовского проспекта и Барочной улицы за большими окнами фаслеровского завода по-прежнему грохотал огромный фрикционный молот, только он ковал теперь не люки из чугуна для водопроводных колодцев и не фигурные железные решетки, а траки для подбитых на фронте советских танков, которые еще можно было воскресить для новых атак.

Проходя мимо этого места, Веня невольно вспомнил, как уже много лет назад они, двое босоногих мальчишек, он и Жорка Смешливый, подбегали к этому окну, чтобы передать старшему брату Жорки Мите узелок с завтраком либо с обедом. Бывало иногда, что и первый богатырь на всей аксайской окраине кузнец Ваня Дронов улыбался им оттуда из наполненного грохотом цеха. Продолжая свой путь пешком, Веня вздохнул и ускорил шаг. «Где все они теперь? — блеснула горестная мысль. — Куда разметал их ветер войны, по каким фронтам и окопам?»

А на пересечении Барочной и Кавказской улиц он попридержал шаг, ощущая, как нужна ему эта остановка, чтобы собраться с духом и подавить волнение, прежде чем постучаться в дверь родимого дома.

Издали дом этот являл собой картину полного запустения. Закрытые ставни на окнах, труба, из которой не вырывается приветливый дымок, проломы в деревянном заборе и скрипучая, голая, еще с осени облетевшая дикая маслина. Это впечатление от угрюмого одиночества стариков, живущих в доме, усиливала пустая собачья конура. «Бедная Мурза, — жалостливо подумал Веня. — Мама писала, что старенькая одряхлевшая лайка не дождалась встречи со мной».

Он опустил на выщербленный порог парадного тяжелый вещевой мешок и с волнением вслушался в тишину окраины. По обеим сторонам Барочной улицы, пересекавшей Аксайскую, дома стояли, как прежде, но они сейчас его не интересовали. И только один-единственный отчий дом, на пороге которого он стоял, заставлял с волнением прислушиваться к ударам собственного сердца, к звону в ушах.

«Что там за дверью? Как отец и мать? — теснились тревожные мысли. — Может, никого уже нет. Может, уехали они куда-нибудь из города, а может, угнаны в Германию оккупантами, замучены в застенках, расстреляны?» Все окна на железных засовах. И если бы не белая тряпка, повешенная на веревке во дворе, вероятно недавно выстиранная, Веня твердо решил бы, что родной его дом необитаем. Он повернул рычажок давно заржавевшего звонка, но тот не издал ни единого звука. «Да что же это?» — подумал Якушев и, стараясь победить собственную растерянность, стал колотить кулаком в дверь. Долго никто не отвечал, и он уже потерял всякую надежду, когда из коридора донесся скрип двери и слабый голос, который он узнал бы и через тысячу лет, голос, которому повиновался и который всегда любил, из коридорной пустоты окликнул:

— Кто там?

И тогда радостная теплота забилась в груди Якушева:

— Мама, да это же я. Я, мама, Веня.

— Веня… Венечка… Да я же сейчас открою.

В его памяти заново родился напомнивший детство звук сбрасываемого засова, и фигура матери, хрупкая, маленькая, заметно ссутулившаяся, выросла перед ним.

— Венечка, сыночек мой… жив… — Холодные худые руки Надежды Яковлевны тискали его шею. Чтобы обнять его, она привстала на цыпочки.

Что-то загремело в прихожей, из зала донесся тревожно нетерпеливый голос:

— Наденька, да кто там появился? Почему не говоришь?

— Сейчас, сейчас, — весело ответила мать и подтолкнула Вениамина к этой двери, прошептав: — Еще не забыл, как она открывается?

Опустив на пол вещевой мешок, Вениамин открыл дверь и переступил порог. И случилось самое невероятное. Александр Сергеевич, близоруко щурясь, попятился назад в глубь большой комнаты. Вероятно, неожиданный гость в толстой теплой аэродромной куртке с поднятым цигейковым воротником, в зимней шапке, надвинутой на обветренный лоб, показался ему совершенно неведомым.

— Вы… вы… — растерянно спросил он.

— Батя, — захохотал Веня, — не узнал блудного сына, батя. — Он прижал к себе отца, чуть-чуть оторвал от пола, ощущая легкость похудевшего тела.

— Смотри не задуши! — взмолился старик, глаза которого от назревших слез даже поблескивать стали.

— Ой, не буду, — спохватился Веня. — Совсем позабыл про твою проклятую астму, и кто ее только придумал!