— Я обмозговывал, — говорит он.
— Что? — спрашиваю я, присаживаясь рядом.
— Вопрос о липовой религии папаши Клистира. В конце концов это неплохая штука. А почему бы мне не создать свою религию, а? Я бы назначил себя папой. Готов биться об заклад, что Александризм было бы совсем неплохо. Я бы стал проповедовать культ вина и дружбы. О нем совсем забыли. Нужно его возродить. Ну, а потом, когда я стану папой, у меня будет такая власть над моей благоверной…
Он качает кумполом.
— Интересно, стала Берта потоньше после лечения или нет. Я получил от нее открытку о том, что там в Бриде вроде все нормально, но она ничего не говорит о весах.
— Она хочет сделать тебе сюрприз. Ты расстался с Матильдой Казадезюс, а встретишься с Жанн Моро.
Он морщится.
— Это далеко не так. Я боюсь, брат, я боюсь. В супруге все должно быть в достатке. В любви я люблю изобилие. Малюсенький флюгер, который крепится на громоотводе, — это не для меня.
Он еще немного о чем-то мечтает и шепчет:
— А я все же хочу вернуться к этой истории с религией. Ты думаешь, что я бы смог?
— Почему бы и нет. Я уже готов записаться в певчие мальчики хора. Александр-Бенуа Первый — это звучит здорово. Ну, а пока суть да дело, ты о чем сегодня будешь говорить?
Он шмыгает носом, улыбается и заявляет, похлопав через карман по своей энциклопедии:
— Об отрочестве, Сан-А. Меня очень беспокоит эта глава.
Он торжественно смотрит на часы.
— Та знаешь новость? Моя графиня послезавтра приезжает в Лион. Я думаю, что она простила мне ее разломанный старинный кабинет. Я хочу, чтобы она приняла участие в моей лекции, для практической наглядности. Настоящая дама из высшего света, — разве это не лучшая иллюстрация?
— Это фантастическая идея, — соглашаюсь я, но мой голос дрожит от еле сдерживаемого смеха, — ты думаешь, она согласится?
Не без благородства он вытаскивает из кармана телеграмму и небрежно, двумя пальцами, протягивает ее мне. Я разворачиваю ее и читаю:
С БОЛЬШИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ ПОМОГУ ВАМ, МОЙ ДОБРЫЙ ДРУГ. ОХОТНО ПРИНИМАЮ ВАШЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. ДО ПЯТНИЦЫ.
ГРАФИНЯ ТРУССАЛЬ ДЕ ТРУССО.
— Быстро ты все провернул, поздравляю, — оцениваю я его оперативность.
— Ты понимаешь, я хочу воспользоваться этим случаем, чтобы продемонстрировать светские правила в ее присутствии. Сегодня я буду говорить о юности и о помолвке, завтра я расскажу им о женитьбе, так что к ее приезду у слушателей уже будет солидная база.
Затем, сменив тон, он шепотом спрашивает:
— А как твое расследование?
Бравый Берю — полицейская ищейка, верная и влюбленная в свою работу.
— Безысходная тишина. Все как в тумане. Если бы не было этих двух покушений на Матиаса и на меня, прошлой ночью, я бы и вправду поверил, что речь идет о двух самоубийцах.
— Это самое простое решение, — неодобрительно говорит Неуступчивый. — Ты меня знаешь, Сан-А, ты знаешь, что я нюхом чувствую темные дела. В общем, я могу тебя заверить, что мы оказались в поганой ситуации. Что-то назревает, парень. Открой глаза. Что-то назревает дрянное.
Он встает, разглаживает ладонью сморщившиеся в гармошку штаны.
— Ну, а пока, долг прежде всего!
И как прелат, который твердит про себя молитвы из своего требника, он удаляется по аллее, перелистывая «Энциклопедию светских манер». Он уже сейчас похож на папу своей неторопливой и мудрой походкой, своими елейными жестами, своим озабоченным видом, который оттягивает его огромную башку.
Он ждет, пока мы все зайдем в конференц-зал, и только после входит сам. В одной руке он держит свою шляпу, в другой — вспоротую папку. Он идет, как Святой Марс, идущий на смертные муки. Он твердой поступью поднимается на эстраду, оборачивается, с сожалением смотрит на несколько пустых скамеек и заявляет: