Водная пирамида: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отзывчивый, Игорь Лозинский помогал каждому на озерной земле, кто испытывал муку, боль и страдания. Игорю Лозинскому поставили и памятник — в виде каменной птицы со сломанным крылом, что напоминало о его судьбе беженца. Но вечный памятник он воздвиг себе сам, еще при жизни, в душах людей. Музейная экспозиция Лозинского пережила оккупацию, войну. Большая заслуга в этом принадлежала Цветану Горскому, который сумел в годы фашизма вместе с соратниками Игоря спасти драгоценные экспонаты, а после войны поместить их в единственный в своем роде музей на Балканах. Но это было нелегко.

Цветан Горский столкнулся с большой проблемой, камнем лежавшей у него на душе, — как в первые дни сталинизма сохранить дело белогвардейца Лозинского, когда Красная Армия зачищала все перед собой, А первыми, кто был у нее на прицеле, — это именно белогвардейцы, «заклятые классовые враги», самые вероятные жертвы идеологии победителей.

Цветан Горский в то нелегкое, смутное время говорил себе: видно, настолько была велика, сильна и дальновидна измученная душа Игоря Лозинского, что он ушел тихо — как раз перед новой встречей со сталинизмом.

Но иногда смерть приходит как естественный конец одной великой, полной страданий жизни, при этом дело этой жизни переходит к другому, Цветан Горский героически боролся за то, чтобы спасти коллекцию живых организмов Озера, собранную Лозинским, его учителем и духовным отцом, в то время, когда паутина сталинизма опутывала Озеро.

В те дни было страшно думать, а не то чтобы открыто защищать дело Игоря Лозинского. Но, как ни была сильна инерция идеологической пропаганды, которая доходила и сюда из далекого центра одержавшего победу Сталина, не могла жестокость непримиримых аппаратчиков не смягчиться у этого великого древнего Озера, несмотря на то, что речь шла о белоэмигранте Игоре Лозинском…

20

Уход Игоря Лозинского еще больше сблизил Отца и Цветана Горского. Память об Игоре Лозинским и задача — воплотить в жизнь его духовное завещание — связывали их в единое целое.

Надо сказать, Отца в те времена стали терзать еще и новые муки. Сталинизм начал укореняться в его родной стране, да и в стране его теперешнего пребывания. Хотя обе эти страны разделяла открытая на первый взгляд братская граница, Отец не клюнул на крючок быстрого возвращения. Его добровольное изгнание было обдуманным поступком. У него всегда было чувство, что он должен идти впереди истории, а возвращение в родную страну в его понимании означало бы отставание от истории на несколько шагов. Так как лучше поступить? Путь угрей не давал ему покоя…

Отец решил еще на какое-то время остаться в городе на реке, вытекающей из Озера, подождать год-другой. Он хотел посмотреть, что станет с путем угрей, удостовериться, сбудется ли предсказание Лозинского. Хотел по-своему помочь Цветану Горскому, если кто-то осмелится поднять руку на реку и угрей. Хотел увидеть и то, как поведет себя сталинизм в соседней, родной ему стране. Отцовские опасения сбывались. Там сталинизм попал на благодатную почву. Инстинкт обладания властью, не утихший еще со времени падения Оттоманской империи, с трудом эволюционировал, и изжить его было нелегко. Сталинский режим пустил там корни так глубоко, как нигде в другом месте. Новые сталинисты имели амбиции сделать его даже крепче, чем он был в стране его зарождения.

Страна закрылась, забетонировалась. Границы выросли, как стены. Граница, отделявшая Отца от его родных часовым полетом птицы, отдалила людей с двух берегов Озера, будто они находились на расстоянии, равном расстоянию между двумя планетами.

Здесь же, у истока реки, сталинизм властвовал два бурных года, пока Тито и Сталин не разругались между собой. После храбро произнесенного Титовского «нет», сталинизм стал потихоньку угасать на озерной земле. Но, как в его родной стране он существовал, находя подпитку в идеологических структурах власти, так и здесь по инерции еще продолжалось ускоренное формирование нового человека с унаследованной от Сталина иллюзией возможности восполнить упущенное время благодаря усиленному строительству новых объектов без учета реальных экономических мощностей.

Отцу пришлось делать выбор: оставаться ли по эту сторону границы, где сталинизм все же медленно шел к своему концу, в то время как по другую сторону он рос с чудовищной быстротой. Но по обе стороны границы путь угрей находился под угрозой. Может, надо последовать по этому пути, пока еще не поздно? Или выбрать какой-то другой, третий путь…

Отцу, как адвокат всегда находившемуся в естественной оппозиции к власти, сделавшему много хорошего людям по обе стороны Озера, которое разделяла часто меняющаяся граница между двумя государствами, сейчас было легче найти выход для своей семьи: приняв решение вернуться в родную страну или дальше оставаться на чужбине. Но, будучи неизменно приверженным пути угрей, Отец решил отправиться на север, последовать по пути угрей, насколько это окажется возможным.

Стамбульская звезда его молодости с мечтами отвезти семью на восток с течением времени угасла. Осталось страстное желание Отца и семьи не потерять связь с Озером. Но путь угрей на север, к морям, благодаря которым был возможен исход с желанным возвращением, оказался под угрозой. Отцу было ясно, что сталинизм, в эйфории победы над фашизмом, в первые годы не показал на Балканах свою истинную волчью сущность, хотя здесь было много приспособленцев — волков, готовых его увековечить.

Стрелка отцовской души-компаса после долгого колебания на какой-то период остановилась, показывая направление на северо-запад, если, конечно, там еще существовал путь угрей. В противном случае, нужно было искать исход с Балкан, следуя по течению другой реки. Новые события между тем предоставили Отцу возможность уехать из города у Озера. Страна, образовавшаяся после войны, в которой Отец оставался какое-то время эмигрантом, дала ему две родины: одна из них называлась Народная Республика Македония, другая — Федеративная Народная Республика Югославия.

После ссоры между Тито и Сталиным Отец окончательно утратил гражданство родной Албании, которая отождествила себя со сталинизмом почти до самоуничтожения. Еще недавно практически не существовавшая граница между Албанией и Югославией после экстаза победы стала одной из самых строгих и трудно преодолимых границ в Европе. Отцу, размышлявшему об этом, фатальным казалось то, что река, вытекающая из Озера, миновала границу и оказывалась в его родной стране, где царил сталинизм. Он боялся, помня предсказание Игоря Лозинского, как бы сталинизм сначала там не прервал путь угрей в поисках новых источников энергии и света для нового человека.

Втайне Отец надеялся, что все как-то решится само собой, тихо и мирно. В этой надежде его укрепляла борьба Цветана Горского по спасению угрей, которую тот вел, выполняя завет Игоря Лозинского. Находясь под воздействием краткой, но значимой для него дружбы с Лозинским, Отец продолжал встречаться с Цветаном Горским, который в те трудные времена старался сохранить наследие Игоря Лозинского — открыть музей, борясь за осуществление идей своего учителя. Но и Горский не был уверен, к чему в сталинское время может привести такая борьба. Он мог легко лишиться головы, и тогда огромная коллекция животного мира Озера осталась бы бесхозной.

Отец тем временем ждал последнего сигнала к тому, уехать ему или нет из города на истоке реки из Озера. Его решение зависело от исхода важной битвы, которую вел с властями Цветан Горский относительно судьбы пути угрей. Да и при принятии окончательного решения надо было помнить о семье, о Матери и детях. Мама была вечным сейсмографом, регистрирующим изменение балканского рельефа отцовских мечтаний. Хотя ей было нелегко, она с невиданной терпеливостью и почтением слушала Отца, впитывая душой и разумом его идеи. Прекрасно чувствуя его сомнения, она вбирала в себя все, что только могла от него перенять, чтобы сохранить, расширить, проверить и дополнить в себе значение несказанного, тишины между ними. Ее душа была словно слита с его душой воедино. Между ними существовала невидимая нить — переход из одной души в другую. Этой нитью была их любовь, которая давала им силы выстоять и защитить семью от превратностей коварной судьбы.

Часть вторая

21

Ягулче[1] Дримский, кто знает, почему его стали называть Ягулче: потому ли, что еще в пеленках извивался угрем, пытаясь освободиться из них и встать, сразу своими ногами пойти по жизни, или потому, что его крестный имел на то, чтобы дать ему такое имя, какую-то собственную причину, которую держал в секрете, — это осталось неясным навсегда!

Как бы то ни было, Ягулче звался Ягулче, и он привык к этому имени, А имя, чем взрослее он становился, подходило ему все больше и больше. Через все жизненные трудности, большие или маленькие, еще с детских лет он как-то проскальзывал, успешно продвигаясь вперед. Как ему это удавалось, никто не знал. Он всегда оставался верным своему имени. Ягулче Дримский ловко приспособился к временам болгарского, итальянского, немецкого фашизма, увильнул от проблем и при сталинизме. Он всегда соответствовал своему имени.

Когда взошло солнце свободы на приозерной земле, ему и тогда не стало хуже, не лез он на яркий солнечный свет, но был где-то рядом, вел себя так, чтобы не остаться совсем не замеченным, но и не высовывался сверх меры. Был ни в тени, ни на солнце. И уж никак не был в первых рядах борцов с фашизмом. Когда же победили коммунисты, сначала он поклялся на верность Сталину, а потом и тем, кто храбро вытеснил из людских голов русского Вождя народов. Хотел он того или нет, Ягулче Дримский стал героем нового времени.

Он давно подумывал о том, чтобы, как только наступит свобода, поменять себе имя. Ягулче, эх, Ягулче, размышлял он, нет, с таким именем ему не будут верить! Будут подозревать в его намерениях недоброе. Так и останется он сомнительным и скользким, неискренним…

Тем не менее, Ягулче неплохо устроился и при новых властителях. Он пока откладывал изменение имени до момента, когда, как ожидал, он получит высокое место в партийной иерархии власти. И снова его мучил вопрос — как же он войдет в партийное руководство с именем Ягулче?! У него должно быть героическое имя, достойное нового времени. Он знал, что в который раз в партии будут его спрашивать, зачем крестный дал ему такое имя, о его классовой принадлежности, почему родители согласились с таким именем. В какой-то момент он твердо решил поменять себе имя. В голове его вертелось несколько имен. Имен героев, первым среди них был Сталин со всеми производными от этого имени. Хотя в те времена Вождя называли по-разному, но как ни назови, все равно получалось Сталин. В результате Ягулче так и остался со своим именем. Лучше остаться Ягулче, решил он, чем иметь имя другого, да еще с неизвестно какой судьбой. Да, в конце-то концов, он просто привык к собственному имени Ягулче, и как ему прикажете быстро от него отвыкнуть?! А потом, когда Тито открестился от Сталина, и вчерашние братья стали заклятыми врагами, Ягулче был счастлив, уж так счастлив, что не поменял имя. А был бы он Сталин? Ягулче должен был бороться, чтобы самому привыкнуть к родному имени и заставить сделать это других…

А жизнь на Балканах в те первые годы свободы и сталинизма была такой, какую заслужили себе люди. Текла себе жизнь здесь, на истоке реки из Озера, текла в ногу с новым временем. А Ягулче Дримский бился зато, чтобы выплыть из воды и оставаться на суше как можно дольше. Уж как он орал на первых послевоенных митингах, выступая против домашних врагов и их недавних приспешников, против спекулянтов, против крестьян, не хотевших отдавать свою землю и добровольно вступать в колхозы, против всех, кто новым руководителям был не по нраву.

После того, как Ягулче Дримский прославился рьяным исполнением задач, поставленных властью в городе на реке, вытекающей из Озера, местное начальство, с согласия сверху, доверило ему историческую миссию — руководить не только людьми, но и водами реки, водами всех притоков, которые вливались в реку и Озеро.

Надо сказать, Ягулче Дримский знал все истории, связанные с водами, большими и малыми, с притоками, вливающимися в Озеро, и кто и как в этих историях был замешан. Он знал и о спорах насчет земли и воды высоко в горах, окружающих Озеро, о том, как ругались между собой крестьяне — кто больше забрал воды для села из ручья или реки, протекающих между селами. Ягулче был против тех, кто хотел иметь много воды за счет других и распоряжаться водой как полноправные хозяева. Все бы ничего, но он не старался убедить людей поступать по справедливости, а им приказывал.

Так и прославился Ягулче Дримский. Получил республиканскую медаль за особые заслуги. Сначала он носил ее на груди постоянно, а потом только по случаю государственных праздников или когда в город приезжал кто-то из высшего руководства. Медаль придала ему еще больше смелости в его действиях. Он делил воду — одним меньше, другим больше, как ему виделось справедливым. А ходил он с дубинкой и револьвером, кто решится голос подать, даже если пить хочется! «Будет, будет вам вода! Видите Озеро, оно огромное, как море! Воды на всех хватит! Озеро может напоить всех жаждущих в мире», — утверждал Ягулче Дримский, и никто не смел ему противоречить.

Однажды утром Ягулче Дримского вызвали в общинный комитет партии на заседание местного руководства. На заседании должен был лично присутствовать представитель Центрального Комитета партии товарищ Сретен Яворов. В записке были указаны еще несколько фамилий важных персон из правительства южной Республики. Кто держит в голове все эти имена? У Ягулче прямо-таки дух перехватило.

[1] Ягулче — уменьшительное от jагула — угорь (макед.).