Две повести о тайнах истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Туман загадочности начал рассеиваться, когда в другом раскопе — в том, где нашли до этого бляшки, украшавшие пояса воинов, — обнаружили сломанный лук, а по соседству еще несколько луков, целый склад их. И все они оказались склеенными из слоев специально обработанных дерева и кости. Хумы предназначались, должно быть, для вымачивания рогов — стадия, предшествующая выварке клея. Это была мастерская по изготовлению луков, арсенал, который включал в себя складские помещения для сырья, а также ремесленную мастерскую. Характерно, что в Топрак-кале шах держал ремесленников непосредственно при себе.

Но это не исключало того, что мастерская была крепко-накрепко отгорожена от торжественных залов и личных покоев владыки, где непрестанно жгли в роскошно отделанных курильницах ароматные благовония, где раздавались нежные звуки арфы и трели певчих птиц, где благоухали редкие цветы и разносился запах духов, масел и притираний, которыми с самого утра умащивали тело шаха. Как можно было допустить, чтобы зловоние от вывариваемых рогов коснулось благороднейших ноздрей благородного шахского носа!

Каждый раскоп дает много своеобразного не только для воспроизведения плана дворца, но и для понимания общественных отношений древности. Хорезмское государство было весьма схоже по своей социальной структуре с другими современными ему государствами Востока.

В тех же раскопах, где перед глазами появляются из-под толщи вековых напластований произведения искусства, испытываешь чувства, вообще ни с чем не сравнимые.

Казалось бы, какая разница, где увидишь голову какого-нибудь хорезмшаха или его красавицы супруги: в московском ли музее или здесь? Рассуждая отвлеченно, следовало бы даже признать, что условия осмотра в музее лучше: и солнце не печет, и подойти к скульптуре можно с какой угодно стороны, и экспонирована она будет уж конечно очищенной от всяких комочков глины, приставшей к ней, или въевшихся в раскраску песчинок.

Но логика логикой, а все-таки невозможно и сравнить: там или тут.

Право, только в детстве дается человеку воспринимать окружающий мир так осязаемо, как вновь начинаешь воспринимать его здесь, с глазу на глаз с живой историей, к которой прилипли кусочки глины! В первозданной точности вдруг начинают представать и некоторые слова. Как будто никогда прежде не знал их истинного смысла, и только вот сейчас, здесь, на твоих глазах, происходит чудо их рождения. Ну, есть ли словосочетание более шаблонное, чем «толща веков»? Но вот археолог отваливает ломом глыбу земли, затем дальше врезается лопатой, потом меняет лопату на нож, скальпель… Наконец, когда уже ни один инструмент не оказывается достаточно тонок, наклоняется над землей, как над дитятей, и сдувает последний налет пыли с дышащих румянцем щек скульптуры — сдувает пыль III века.

Вот она — толща веков, на полторы тысячи лет скрывшая это живое лицо, эти живые глаза, устремленные на нас… Чьи? Еще не знаем. Знаем только одно: какие они живые! С их обладателем хочется заговорить, и уверен: он сможет ответить!

И тут же то, чего не дано увидеть нигде больше: в течение ближайших пяти или десяти минут после того, как изображение показалось на свет из-под пласта укрывавшей его земли, оно тускнеет. Меняется тон красок… Как мне передать словами, как именно? Вот только что карий цвет глаз был одним — ярким и совершенно по-живому чуточку влажным, а теперь он стремительно тускнеет, становится как будто подернутым дымкой…[2] Не знаю, как это передать, но, во всяком случае, ощущение, что ты сейчас встретил — живым! — человека III века, — это ощущение никогда не испытать с такой остротой, как если видишь, что на твоих глазах его лицо меняет тона своих красок.

Без преувеличений, из-за одного этого стоит и заниматься археологией, и лететь за тысячи километров в пустыню!

Что знает и чего не знает Рузмат

Бок о бок с научными сотрудниками экспедиции трудятся подсобные рабочие — преимущественно колхозники из близлежащих колхозов «Алгабас» и «Кзыл-казах». Может быть, рассуждая отвлеченно, для выводов, которые делаются на основании материалов археологических раскопок, неважно, из кого состоял персонал экспедиции. Но ученый, который смотрит на это так, немало прогадывает!

В докторской диссертации С. П. Толстова «Древний Хорезм» среди ссылок на крупнейшие научные авторитеты можно прочесть такую характернейшую фразу: «По гипотезе, выдвинутой одним из наших рабочих Серикбаем Оралбаевым…», — а далее идет описание, как при раскопках мертвого оазиса Беркут-калы, разбирая осевшую еще в древности стену одного здания, Толстов наткнулся в швах между глиняными блоками на несколько групп небольших глиняных же шариков, лежавших по три-четыре штуки вместе. Они никак не помогали прочности стены, и было загадкой, для чего они были положены туда.

Точнее, дело было так. Стену раскапывал Серикбай Оралбаев. Он же выложил перед Толстовым эти катышки. А когда увидел на лице Толстова недоумение и озабоченность, предложил вариант разгадки:

— Извини, пожалуйста, профессор, если скажу неправильно, но я думаю так: когда люди боялись, что стена, которую они складывают, будет стоять непрочно, колдуны заговаривали эти шарики всякими словами и клали их в стену. Я и сам это помню. Конечно, темные тогда еще люди были, неколхозные…

Значение глиняных шариков, смысл которых правильно объяснил Серикбай Оралбаев, не так уж велико; знания Серикбая тоже, конечно, не сравнимы со знаниями ученых. Но мне хочется подчеркнуть иное: как бесценен для общих результатов работы экспедиции дух подлинного советского демократизма — живая заинтересованность всех в общем успехе!

Время, которое экспедиция проводит в пустыне — лето и осень, — самая горячая колхозная пора. Но никому ни в «Алгабасе», ни в «Кзыл-казахе» не придет в голову, что можно отказать Толстову и не дать ему нужного количества рабочих рук. Раз требуется для науки, торговаться не приходится!

С занятного эпизода началась лагерная жизнь экспедиции этого года. Не успели еще научные сотрудники разгрузиться с автомашин, как притрусил из соседнего кишлака на своем ишачке семидесятилетний Бекдилля Ташпулатов, шестой год копающий вместе с Толстовым. По-старинному поздоровавшись со всеми — обеими руками пожимая руки другого, — он преподнес Толстову подарок: несколько «пулов» — древних монет и бляшек, которые нашел на городище после отъезда экспедиции в прошлом году.

Толстов хотел оплатить старику ценные находки — у экспедиции на это была специальная сумма денег, и порой тот же Бекдилля не отказывался от законного вознаграждения, — но теперь он разобиделся:

— Сколько лет, Сергей Павлович, будем работать вместе, а все не перестанем считаться? Не тебе дарю — науке!

Великое слово — наука!

Со студентом-практикантом Рюриком Садоковым, превеликим скромником, способным, трудолюбивым, застенчивым юношей, работает Рузмат Юсипов. Из их раскопа все время слышится:

— Рюрик, а это что?

— Рюрик, а это зачем?

Но Рузмат совсем не беспомощен. Наоборот: он работает уже скальпелем и даже акварельной кисточкой — вот как высока точность его работы! Из раскопа нередко раздается и Рюриков голос: «Ну, Рузмат, а теперь за что нам взяться, ты как думаешь?»

Рузмату четырнадцать лет, у него чудесное гибкое сухое тело. Одежда не слишком обременяет Рузмата: тюбетейка и короткие, подпоясанные скрученным платком штаны; но зато он никогда не снимает больших черных, предохраняющих от пыли и солнца «консервов» — очков: он полагает, что выглядит в них солиднее. Кстати, когда я добрался до Топрак-кйлы, то увидел, что единственный, кто пользуется там «консервами», — это Рузмат. Все остальные обходились без них. Вторым предстояло стать мне. Ведь получив в Москве командировку к Толстову, я тоже, конечно, озаботился приобретением черных очков… Рузмат меня выручил: тайком от всех я подарил ему вторую пару, и он не возражал.

Самые большие желания Рузмата (их два) такие: первое — стать шофером; второе — археологом. Образец совершенства для него — Рюрик. Рюрик и Рузмат неразлучны, их нередко можно встретить на раскопках и в неурочное время — даже в обеденный перерыв, например.

Рюрик устраивает Рузмату экзамен: Рюрик не представляет себе, как можно, обладая какими-то знаниями, не стараться передать их другим. А слушатель Рузмат отличный.

— Рузмат, скажи, как ты думаешь: может только природа быть повинной в том, что здесь, на месте прежних арыков, садов и полей, теперь пески и пески?

Рузмат коротко смеется в ответ:

[2] Чтобы фрески не тускнели, по мере того как они показываются на свет, их покрывают особым составом — поливинилом.