С. С. С. М.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В поисках того, что могло бы его отвлечь, Краслен повертел головой и у кромки озера заметил Кларозу Чугунову. Она расхаживала взад-вперед в широких трусах из агитсатина, разрисованных серпами и молотками, и держала на худеньком плечике здоровенное весло. Товарищей с завода Чугунова как будто не замечала.

— Хорошо бы нам дали комнату не в пятом корпусе, а в шестом, — рассуждала между тем Бензина. — Там кровати встроенные и столы откидные, а двери, как в поезде, раздвигаются.

— Ты весь день сегодня только и говоришь о всякой материальной ерунде, — заметил Краслен. — То стулья, то столы, то шкаф, то койка… Скоро так до самоваров с фикусами дойдешь, обывательница!

— Сам ты, Кирпичников, обыватель! — не моргнув глазом ответила девушка. — Согласно статье двадцать седьмой всенародно принятой Конституции С. С. С. М., каждый гражданин имеет право на жилье. Так что и мечтать о жилье законом не возбранятся! А критиковать стремление здоровых пролетарок к отправлению естественных потребностей — это левый уклон и идеалистическое заблуждение!

— Это каких таких потребностей, интересно?

— А вот таких! — Кирпичникову показали язык. — Ладно, сиди. Я сейчас.

Стоило Бензине ненадолго отойти, как Чугунова нарисовалась возле Краслена:

— Товарищ Кирпичников! Вот так счастье, наконец-то хоть один человек с нашего завода!

— Да я, собственно, не один… — ответил Краслен.

Клароза сделала вид, что не слышала этого неприятного замечания. Последующие десять минут она донимала пролетария разговорами о своих трудовых рекордах, заслуженных медалях, правильных поступках и общественных обязанностях.

— Кстати, как тебе мои шортики? — спросила она, решив напроситься на комплимент.

— Неплохие… — из вежливости ответил Краслен. — Этот фасон нынче в моде, я его в газете видел на днях.

Чугунова расплылась в улыбке, но расслабиться и сползти с общественно-значимой на мелколичную тему себе не позволила.

— Да, кстати, о газетах! — заявила она. — Молодец наш Революций! Выявил Непейко, заклеймил его как… сидорову козу! Наш Маратыч скоро новое собрание собирает, внеочередное, по директору решать.

— А что решать-то с ним? — раздался неожиданно голос Бензины. — Гнать, и все тут! Он же следствию мешает! Как только его снимем — сразу же Маратыч и вредителя отыщет.

«Все теперь считают, что Непейко виноват, — решил Краслен. — Народ не ошибается. Ну, значит, так и есть».

Раздался выстрел, и теперь уже гребчихи — две команды — налегли на весла. Мерный плеск воды соединился с доносившимися из громкоговорителя обрывками веселой «Румбы-негры».

На другой день внеочередное собрание завкома постановило освободить Непейко от должности директора. Нового не выбрали: пока вредитель не был обезврежен, назначать кого-то из рабочих на ответственную должность было бы опасно. Все сошлись на том, чтоб комитет стал коллективным руководом предприятия. Маратыч обязался выловить вредителя не позже завершения квартала, а Люсек внес предложение повысить продолжительность рабочего дня на два часа и добровольно помогать рабочим сборочного цеха после смен и в выходные. Предложение было принято почти единогласно: Аверьянов, естественно, выступил против.

6

Прошло две пятидневки. Несмотря на все усилия рабочих, дело шло из рук вон плохо. Процент брака, за которым раньше не особенно следили, а теперь решили пристально наблюдать, вдруг оказался неожиданно высоким и, похоже, даже повышался. Беспокойство нарастало. Пролетарии смотрели друг на друга подозрительно. Красленовы соседи больше не общались, не читали вечерами свежей прессы, не следили коллективно за опасным предприятием знаменитой летчицы, беспосадочно летевшей над тайгой, не спорили о методах борьбы с социалистами и новых кубистических картинах из фойе. Каждый день слышалось о скандалах между пролетариями, заподозрившими друг в друге вредителя. Ходили слухи о каких-то якобы шпионах, шастающих ночами в коридорах комбината: кто-то говорил, что слышит их шаги, другие — что шпион стучится в двери жилячеек, третьи вовсе утверждали, что однажды, выйдя ночью в коридор, увидели агента капитала, но тот был вооружен лучами смерти, и арестовать его не вышло. Решено было выставить часовых. Теперь рабочим, кроме прочего, пришлось еще и бодрствовать ночами — кто дежурил в коридорах, кто на крыше комбината, кто на проходной, кто в своем цеху. По утрам они ходили квелые, зевали и терпели обвинения в плохом качестве работы.

Кое-кто стал поговаривать о том, что надо просить помощи из Центра, мол, самим не справиться. Таких трусливых личностей Люсек честил в газете, обвиняя в недопонимании сути коммунизма, состоящей в полном всенародном самоуправлении, и едко добавлял, что только брюнны с их фашистскими порядками не могут сами думать головой и делают все по указке руководства. Каждый день Люсек писал о бракоделах, опоздавших на работу, равнодушных, зевунах и анекдотчиках, клеймя их как виновных в том, что гад-вредитель до сих пор не обнаружен. На столовской стене каждый день возникал новый список рабочих, мешавших тому, чтобы выполнить план за два года и покончить со шпионом. Там же помещались призывы не жалеть сил на работе, не бояться брать на себя новые обязательства, приходить на смену раньше, уходить с нее позже, дерзать, внедряться, порывать, взлетать, бороться, бросать вызов, грохотать, гореть, кипеть, взрываться.

Несмотря на все эти красивые слова, жизнь становилась все мрачней и напряженней. Из коридоров комбината исчезли художники, так любившие возиться на полу со своими творениями; спортзал и бассейн опустели; в читальном зале попадались только втузовцы, которые готовились к экзаменам, — библиотека опустела, словно не было ликбеза, словно современный красностранский пролетарий не был самым прогрессивным и культурным пролетарием на свете, а все так же, как и при царе, не думал ни о чем, кроме еды. Музыкальную комнату закрыли. Радио молчало. Говорили, что оно мешает часовым смотреть и слушать. Тех, кто ставил грампластинки, называли подозрительными: якобы на них под видом музыки мог быть шпионский шифр о тайнах предприятия. Шариков больше не читал стихов в цехах: он взялся помогать на сборке аппаратов. Прекратилась профгимнастика: уже не приходила в цеха тренерша в футболке и трусах, не слышен был ее задорный голосок под сводами рабочих помещений, не вздымались вверх, подобно дымным трубам, трудовые руки честных граждан, не сливались заводчане, словно море, в одном свободном мышечном движении. Паузы в работе оказались бы помехой в выполнении того плана, что был принят в качестве ответа на вредительские действия шпиона. «Точно как при первой пятилетке», — бормотал порой Никифоров. Его никто не слушал, а Краслену иногда всерьез казалось, что старик — агент Брюнеции, который специально отвлекает болтовней от выполнения всенародного плана.

С Бензиной Краслен начал ссориться: видимо, испорченное шпионом бытие определило их сознание, сделав это самое сознание мрачным и нервическим. Времени на встречи стало не хватать — в свой выходной Краслен помогал сборщикам. Бензина не хотела понимать того, что он обязан первым делом заниматься коллективным, а потом уж только личным. Обижалась. Было в ней, в Бензине, все же что-то обывательское, старое, из быта прошлых лет, нехарактерное… Раньше, в спокойное время, Кирпичников как-то не думал об этом, должно быть, среда растворяла Бензинины слабости. В час испытаний ее недостатки стали заметнее. Краслен все чаще сомневался: может быть, напрасно он так привязался к синим глазкам, русым косам, тонким пальчикам и прочим женопрелестям? Решил, что коммунизм уже построен, и расслабился, про моральный облик товарища-подруги позабыл… Однажды сгоряча назвал ее «душонкой самоварной», а Бензина вроде как в отместку появилась со Светпутом — стропальщиком третьей категории, глупым, но смазливым. Вскоре помирились, но осадок остался.

— Разве красностранки так ведут себя? — частенько говорил Краслен Бензине. — На заводе диверсант, от плана отстаем, а ты все про кино, про развлечения… Людей бы постыдилась! Ведь и так уже тебя подозревают.

— Что, и ты, и ты подозреваешь? — дерзко спрашивала та. — Давай, скажи! Считаешь, я вредительница?! Что ж ты со мной ходишь?! Сдай меня Маратычу, а сам ходи с Кларозой!

Как-то раз в одном из Новомировых журналов Краслен прочитал о такой болезни, при которой люди встают по ночам и, не помня себя, ходят по дому, совершают какие-то действия. Еще он где-то слышал, что ангеликанцы спрятали на полюсе такой секретный центр, из которого повсюду рассылают радиосигналы, уху недоступные, но всякого, кто случайно ловит их приемником, превращающие в глупого, безвольного раба.

А что, если Краслен, помимо своей воли, загипнотизированный, ночью встал и заминировал конвейер? Или вдруг капиталисты влезли в его голову, и он, совсем того не чувствуя, штампует себе брак, а сам, дурак, считает, что отличнейший работник?!

Между тем вредитель продолжал делать свою черную работу. В металлическом цеху испорченный станок, который подняли краном, чтобы вывезти из цеха, сорвался и упал. По счастью, никого не зашибло. Вместо этого разбилась совсем новая машина, на которую грохнулось вышедшее из строя средство производства. Приключилось это дело на другой день после глупой выходки Бензины, собиравшейся заставить пробудиться у Краслена чувство ревности — пустое, устаревшее, мещанское. Одним из тех, кто закреплял станок на тросах, был как раз Светпут. Головотяпы страстно уверяли всех, что это не нарочно, что всему виной недосыпание, работа по две смены и волнение.

— Волнение? — усмехнулся Революций, когда все сбежались посмотреть на место преступления. — Боялись, что ль? Кого ж это? Шпиона? Что, коленочки трясутся при одном упоминании буржуев? Интере-е-е-есно!

— Да не виноваты мы! Ей-богу! — стали клясться опиумом стропальщики.