Протоколы с претензией: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

  На этом исчерпывается социальная тема в уважаемом Кнессете.

  – Эксперимент с коммунизмом можно считать завершенным, и вот, умудренный опытом, я говорю: “Пробуйте многокультурное общество на какой-нибудь стране, которую не жалко”, – сказал Б. и оживился.

  – А как же с Америкой? – это, конечно, А.

  – Да пошел ты со своей Америкой, – бессильно злится Кнессет. – Америка такой же предел возможностей многокультурности, как Скандинавия – предел возможностей социал-демократии.

  – Наши социалисты раньше делились идеями и деньгами, – замечает Я., – нынешние, как и европейские, – только идеями.

  – Если будете экспериментировать с многокультурным социумом, – предупреждает Б. и Европу, и Старшую Сестру, – не забудьте послать ко всем чертям своих евреев, если они, как обычно, встанут в авангарде всего прогрессивного. Мы не хотим отвечать за них, как не хотим отвечать за евреев – ветеранов Великой Социальной Битвы. Метите их, куда хотите, хотя бы и к нам – мы их детей воспитаем по-своему.

  – Ох уж эти люди доброй воли, – сокрушается Б., качая головой, – я недавно узнал о белой американке – защитнице прав цветных. Она ставит жестокие эксперименты, чтобы показать уязвимость цветных и бронированную нечувствительность белых, она доводит афроамериканцев до слезливой жалости к самим себе, а белых заставляет посыпать голову пеплом. Миловидной белой женщине, пытавшейся пошутить в этой атмосфере Инквизиции по-американски, достается ее жесткий взгляд и колючая фраза: “Если хотите, чтобы вас принимали всерьез, не будьте “милочкой”. “Милочкой” вы будете до сорока, а потом – старой каргой”.

  – Как же определить этот либеральный энтузиазм? – спрашивает А.

  – Религиозный либерализм?

  – Либеральная Инквизиция?

  – Изнасилование в либеральной позиции?

  – Либеральный террор?

  – Я уже говорил, что не верю в антисемитизм. Я не верю и в расизм, – вступил Я. – Я сошлюсь на кадры снятого здесь документального фильма. В нем две эфиопские девочки в форме Еврейской Армии рассказывают о себе. Их спрашивают, как они представляли себе в Эфиопии приезд в Еврейское Государство. Одна сказала, что думала, будто в Еврейском Государстве она будет жить вечно. А другая сказала, что ее мечта была и того смешнее – она думала, что, приехав сюда, станет белой. Нормальный человек не может быть расистом. Когда мне кажется, что меня заносит, я всегда ввожу себе это воспоминание как противоядие внутривенно. Помогает сразу.

  Как всегда, когда его охватывает волнение, Я. переходит на язык Си, как его бабушка всегда в таких случаях переходила на идиш. И он вставляет в свою речь функцию, которая, похоже, и будет единственным в своем роде произведением, в котором политкорректность сочетается с искренностью.

НетРасизму (не_принимает_аргументов)

 {

    если ( вы == ДУБИНА или вы == КОЛОДА)

    {

        признания этих девочек не тронут вас;

    }

}

  Теперь настала очередь Б. насмехаться.

  – Как и коммунизм, теория многокультурного общества круто замешена на фанатизме, а Фанатизм всегда побеждает, – говорит он. – В нем больше энергии. Фанатизм – неотъемлемое свойство человека. Отними его у него, и ты человека разрушишь, обессмыслив его существование. Человек, лишенный фанатизма, – мертвый человек, и идея отнять его у него – сама по себе только еще один вид фанатизма. Вот и тебе за твои попытки найти точку равновесия либералы откусят нос, а националисты обгложут задницу, – предрекает он гипотетическое будущее то ли самого Я., то ли его стремления к разумным пропорциям.

  – Дорого бы я дал, чтобы измерить точно долю лицемерия в либеральном фанатизме, – произнес Я. – “Лицемерие и есть культура”, – сказала недавно молоденькая девушка с киноэкрана в одном фильме Острова Пингвинов. Вернее, сказал сценарист, стремясь вызвать умудренно-понимающую улыбку зрителя. Человека от животного отличает умение лгать, – добавляет Я.

  – А мне нравится, как “почернела” и “поцветнела” Европа за последние годы. В ней стало гораздо веселее, – заявила Котеночек, и все в очередной раз отметили, что в Кнессете Зеленого Дивана завелась европейская оппозиция. – Это необратимый процесс. И Европа всего лишь повторяет то, что уже столетиями делает любимая вами Америка. И приняв это как неизбежность, она открывает двери своего дома настежь (дома-то у нее, похоже, давно не было, по-женски посочувствовала ей Баронесса, надо бы как-то подтолкнуть В.).

  – Ну почему же неотвратимо, необратимо? – не соглашается Б. – Япония об этой неотвратимости знать не знает, и “новый” Китай тоже. И если в Китае резервы рабсилы еще велики, то ведь в Японии они давно исчерпаны, и ничего, живут же там люди. А Америка (“Да хранит ее Господь!” – шутливо и суеверно вставляет Б.) в эксперименте уже триста лет, а эксперимент и сегодня не выглядит завершенным. Я недавно узнал об американской индустрии отдыха, что еще в шестидесятых годах во многих местах массового отдыха евреям и афроамериканцам без обиняков объявлялось, что их в этих местах не ждут, и потому существовали еврейские и темнокожие этнические лагуны отдыха. Потом эти ограничения были уничтожены законодательным образом, места эти стали хиреть, но повзрослевшие и состарившиеся с тех пор отдыхающие (и евреи, и афроамериканцы) вспоминают о них с нескрываемой ностальгией.

N++; ЭСТЕТИКА БЛИЖНЕВОСТОЧНОГО КОНФЛИКТА

  “Смугленькие и те, и другие, зачем драться?” – сказала Баронессе и Я. о ближневосточном конфликте соседка по дому перед их отъездом в Еврейское Государство. Она никогда не пропускает репортажей оттуда, сказала она, ведь туда устремились ее милые соседи, к которым она успела привыкнуть с тех пор, как построили этот квартал кооперативных домов.

  – Мое неприятие еврейского движения “Мир наступит завтра” носит вовсе не идеологический, а эстетический характер, – объявляет Я. – Их способ самовыражения смущает меня своей карикатурной провинциальностью, выдающей обрезки европейской моды за местный топ-модерн. Мне, ей-богу, милее ультра-патриоты, так похожие своей неподвижностью и уродством на забавных игуан, которых я видел в лобби эйлатской гостиницы. Таких же упорных (у самца игуаны – два члена).

  – И ни одной ловкой руки, – вставила Котеночек.