Русский апокалипсис: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В каждом туристическом месте базар сувениров — искушение моего вкуса. Приехав в Толедо, где кафедральный собор обрушивает на туриста такое количество культурной информации, что выглядит Интернетом в камне, можно, разумеется, тут же купить тарелку с изображением города. В сущности, он мною уже покорен — остается получить сертификат, подтверждающий победу. Сувенир — это трофей, который я вывожу из покоренного города, в свою очередь, будучи им покоренным. А, может быть, покупка сувенира — это обмен белыми флагами при взаимной сдачи в плен? Хорошо, конечно, купить майку с названием города и затем носить ее дома — все, что «на память», то полезно. А можно купить книгу с иллюстрациями, чтобы пересматривать ее, вспоминая увиденное. Но дома почти никогда нет времени пролистать купленную книгу. Не лучше ли купить гравюру? Во всяком случае, я выбираю этот путь, когда путешествую в Европе. Оригинальная гравюра — не только воспоминание, но и продолжение искусства, излучаемого полюбившимся городом. В Африке я покупаю маски. Здесь своя хитрость. Африканцы — не дураки, они знают вкусы белолицых туристов. Для убедительности они натирают маски из черного дерева черным гуталином. Однако нередко на большом базаре масок есть то, что называется нетуристическим товаром — такие маски изначально созданы для ритуалов. Возникает парадокс: турист бежит из туристической сферы обслуживания, хочет выскочить из шкуры туриста. Ему бы купить что-то настоящее, а не подделку. Преодолевая свое поверхностное покорение пространства, он стремится найти в чужой культуре знаки универсального смысла. Он понимает, что в культурах есть два уровня высказывания: локальный и всеобъемлющий. Многие века, до сегодняшней глобализации, различные культуры, существуя автономно, были носителями информации об абсолютных ценностях. Страсть к путешествиям превращается в страсть разгадки всемирных знаков. Однако вывести из города китч типа брюссельского писающего мальчика — тоже дело.

Съеден не только ананас, съедены и киви с манго — все мы дети запретных плодов. Русский путешественник, освободившись от пространственного герметизма, будет еще долго оглядываться на свое прошлое и в каждой новой поездке побеждать его, подсчитывая приобретения. Средневековые города на вершинах холмов, пейзажи Тосканы — великая вещь, но никакое пространство не внушит столько уважения к своей красоте, сколько это сделает самовнушение.

Культурный туризм — на колени! Ползком, ползком… Афины или Рим нуждаются в нашем паломничестве. Замки Луары следует заселить собой, чтобы лучше понять не только устои монархии, но и значение Французской революции. Или взять и поехать в Иерусалим. Первая встреча с ним разбудила во мне тему моего одиночества. На Голгофе понимаешь, что даже Бог бывает богооставлен. Не всегда ясно, зачем куда едешь и что там найдешь. Непредсказуемость составляет подпольную сладость поездки.

Эти миры, как две собаки, долго принюхиваются друг к другу: путешествие — встреча внешнего мира с внутренним миром путешественника. Сейчас они разбегутся, или начнется собачья свадьба. Значит ли это, что к путешествиям нужно готовиться, как к школьному экзамену, обложившись справочной литературой? Встреча обладает свежестью не замыленного зубрежкой «ах!». Но глупо прийти на свидание полным невеждой, не знающим элементарных правил поведения.

Если путешествие — праздник, то поездки на праздники — праздник вдвойне. Рождество в Париже, День святого Валентина в Лондоне — сказка, но приехать в туманный декабрьский день в Венецию, покинутую туристами, — совсем волшебная история.

Когда входишь в римский Собор святого Петра, похожий на старый вокзал для святых, подходишь к микеланджеловской Пиете, не надо жадничать, гоняться за искусством — одной скульптуры хватит на целый день. Можно отметить, что Микеланджело создал свой шедевр в 26 лет, а можно увидеть колени Христа, в которых собрана вся скорбь и беззащитность мира.

Чем слабее и неустойчивее внутренний мир путешественника, тем больше он нуждается в подпорках, которыми его обеспечивает гид. Гид — уникальный инструмент сводничества. Он расхваливает красоту выставляемого предмета, повышая его ценность бесчисленным количеством подробностей. Цена предмета растет на глазах. Все зависит от того, как использовать трещащего и бурно жестикулирующего сводника. Можно с его помощью развить свой вкус, но вполне может быть, что вы навсегда окажетесь в плену его суждений, боясь сделать свой собственный выбор.

Если в путешествии момент завоевания играет серьезную роль, зачем скупиться? Завоеватель, считающий каждую копейку, мало что завоюет. Стильная машина, взятая напрокат, напомнит вам о колеснице полководца. Ресторан с изысканной едой — не только тщеславие, хотя эмбрион тщеславия не может не развиться в сердце путешественника. Есть разница между Парижем, в который вы выходите из молодежной ночлежки, и который наблюдаете с балкона пентхауса. На границе Индии и Непала я жил в гостинице за один доллар в день, где в номере было бесчисленное количество саранчи, — в Париже мне доводилось жить в роскошных апартаментах за 8.000 евро в сутки. Не будем лукавить: это два разных типа опыта. Возможно, чтобы понять, что собой представляет «третий мир», надо погоняться полночи за саранчой, но, когда на красоты Париж смотришь не снизу вверх, а как будто ты с ними на равных — это неизгладимое впечатление даже для души, далекой от буржуазности. То же самое можно сказать о горнолыжных курортах. Альпы лучше обозревать в хорошей лыжной экипировке. Сегодняшняя культура, потеряв представление о верхе и низе, имеет такое же отношение к лыжным ботинкам, как и к Джоконде. Джоконду можно посмотреть и в альбоме, но Джоконда в Лувре — ваше личное достижение, фактически — знакомство. Это знакомство требует от вас хороших лыжных ботинок. Или что-то здесь непонятно?

Современная жизнь выносит на первый план принцип удовольствия. Кто не с нами — те мимо нас. Устав от культурных скитаний в поисках совершенства, лучше всего сесть за руль и поехать по винным дорогам Германии, Франции или Италии. Путешествовать по Европе на машине — театральное удовольствие. Пожирание автострадных километров или медленная езда по провинциальным дорогам имеет характер различных медитаций. На автостраде вы превращаетесь в спидометр, единую стрелку пространства и времени. Когда же, съехав с трассы, вы оказываетесь в гуще чужой жизни, стоит остановиться в незнакомом городке и выпить кофе — невольно превратитесь в пришельца из космоса. Вот рядом с вами сидит пара студенток. Одна — в черных широких брюках, другая — в короткой юбке и черно-белых чулках. Где это вы? Кажется, в Инсбурге. Вы откусываете кусок штруделя, поднимаете голову: они целуются. На глазах у всех. Взасос. Вы протираете усталые от долгой дороги глаза. Или вам показалось? Девчонки с хохотом выбегают из кафе, хлопнув дверью. Так, кстати, о винограде…

Виноградный пояс, опоясывающий мир в Северном и Южном полушарии, — возможно, лучшее место для жизни. Ближе к экватору — жарко и влажно, ближе к полюсам — леса, волки, снежное поле. Вино — свидетельство того, что в нас теплая кровь. Я готов зимой и летом часами смотреть на виноградные поля. Мне нравится мускулистость лозы, ее сплетения, сжатые кулачки сочленений. Я много слышал в детстве о борьбе за урожай, но под Бордо, на пути из одного винного замка в другой, увидев, как собака, будто человек, ест виноградные грозди, я понял, что только те, кто любят землю, могут затратить на лозу столько труда. Виноградные листья, особенно осенью, сообщают нечто сокровенное о щедрости жизни. Виноделы — народ, как правило, краснощекий. Такое впечатление, что они только что вернулись с удачной прогулки. В виноделии есть фирменное наваждение. И почему это всех так тянет спуститься в погреба, понюхать запах винных бочек? — Чтобы проверить, что запасы жизни еще не исчерпаны? Дегустация вин только подтвердит эту идею.

Недаром хвост моих ананасов похож на пальму. Пальма — знак рая. Прилетаешь в Ниццу, выходишь из аэропорта — пальмы и пальмочки шевелят своими жестяными листьями: ты на юге! Русская культура посадила пальмы не только в кадки престижных офисов и кремлевских поликлиник, не только высадила их в сочинский грунт — она вбила нам в головы, что пальмы лечат от всех невзгод. Путешествие в земной рай окружено заботой пальм. Это могут быть Карибские острова или Бали, или Панталлерия (вулканический итальянский остров между Сицилией и Тунисом) — я люблю отдыхать на островах. Это отдых от безбрежности родины. Но дело не только в этом. Остров с пальмами и золотым пляжем — победа рекламы над честным обывателем. Я не знаю лучшего успеха рекламного бизнеса. Все соответствует картинке с точностью до миллиметра. Не стоит гнушаться обывательским уподоблением. Любой миллионер скажет вам, что острова, где много пальм, попугаев и обезьян, — это совсем неплохо. Тем более если морская вода около тридцати градусов. Иногда надо потакать растительному человеку в себе, порой полезно лениться. Тем более — на острове. Если удачно выбрать пальмовый остров, можно созерцать полеты птиц, склониться по-багамски к сексуальному туризму, наткнуться на туземцев и туземную кухню. Этнические танцы лучше всякой диеты. Как хорошо, что на Земле есть танцы народов мира! Когда в Африке видишь женщин, которые, согнувшись в пояснице, танцуют под тамтам, похожие на глазастых гусениц, — понимаешь красоту человека. Я уже не говорю о карнавале в Рио — там похоть, пот и плоть едины, как свобода, равенство и братство у французов. И только в Исландии нет национальных танцев — поди, потанцуй на сквозняке.

Как загореть, но не сгореть в тропиках — важный вопрос, но путешествия вновь зовут нас к гораздо более серьезным делам. Путешественник не только конквистадор, он еще и рак-отшельник. Он хочет спрятаться от обыденной жизни, порвать с ней, забыться. Ему нужны великие пространства саванны, чтобы там затеряться и заявить о себе выстрелами на сафари. Есть люди, которые любят охотиться. Их знамя — папа Хемингуэй. Я давно устал от морализаторства. Возможно, охота — знак человеческой кровожадности, но сафари в любом случае лучше войны. Другие фанатики риска плывут на яхте через Атлантику. Если бежать — то на край света. Вновь возникает магия имени. Австралия, Новая Зеландия или Таити — какими бы разными они ни были — это кенгуру, маури и Гоген, мир существ, ходящих вниз головой. Я уже в Южной Африке заметил, что солнце там движется против часовой стрелки. Пойти вместе с солнцем в обратную сторону — это целебный экстремизм.

Некоторые обожают скалы и ледники. Я тоже люблю Аляску. Летом она пахнет березовым веником. Но еще больше люблю африканские закаты. В Африке бывают такие грозы, что симфонии Бетховена перед ними кажутся Шопеном. Мне же дорог тихий час дня, после пяти, когда африканское солнце, словно на стропах парашюта, спускается к горизонту, чтобы затем раскаленной монетой погрузиться в земную копилку. То ли потому, что в Африке меньше машин, чем в Лондоне, то ли камни и песок имеют там религиозную силу, но баобаб вместе со стаей шумных птиц на закате приобретают янтарную завершенность. Густота и прозрачность заката, запахи трав, перемешанные с тонкой гарью костра кочевников или скотоводов, заунывность тропиков, похожая на тоску животного после совокупления, — все это создает ощущение, что боги близко: вот там, за песчаной дюной.

Вудуны тоже недалеко. Возможно, из Сахары мы уже незаметно на такси-буш перебрались к Атлантическому океану, где-нибудь в районе республики Бенин. Я пробовал там купаться в океане и скажу честно — никому не советую. Гораздо лучше обратиться в местный бассейн. Волны идут стеной, по сравнению с которой (обратите внимание: когда путешествуешь, невольно прибегаешь к сравнениям) бывшая Берлинская стена кажется оградкой на русском кладбище. Я зашел в океан по колено — он взял меня за ноги и поволок в пучину. Насилу вылез на берег. Но зато там есть колдуны, которые заговаривают погоду. Вернувшись оттуда, знаешь, что солнце добывается не только той солью, которой в праздник сыпет на тучи московский градоначальник.

Пора, однако, рассказать о Японии. Есть поездки забываемые и — незабываемые. Об их разнице догадываешься уже во время пути. Первые — когда, в конце концов, тянет домой, вторые — когда забываешь о доме. Но это всего лишь предчувствие. Незабываемость раскроется позже, когда поймешь, что ты стал другой. Впрочем, не совсем так. После всякой поездки становишься другим. Даже после Минска можно стать другим, но это еще не повод ехать в Минск, хотя, если хочется, почему бы туда не поехать? Но я имею в виду внутреннее перерождение. Я еще до Японии был в незабываемом путешествии. На Тибете. Однако Япония — особая статья. Часто говорят, что мы в Японии видим то, чего уже нет, что мы дорисовываем реальность. Каждая страна состоит из двух частей. Есть вечная Россия, и — сегодняшняя. Они переплетены, но не тождественны. Путешествуя, мы инстинктивно видим вечные страны Колизеев и Вестминстерских аббатств. Сегодняшняя жизнь нам кажется скорее пеленой, которая скрывает сущность. В Японии я увидел нечто другое. Я увидел страну совершенной формы. Может быть, только античная Греция была еще способна создавать чудеса формализма. Есть города с красивой архитектурой, как Амстердам, есть страны, красивые и вкусные, как Италия, а есть Япония: от Хоккайдо до Окинавы — это братское вместилище богов. Там рождаются синтоистами, вступают в брак по-христиански, уходят из жизни как буддисты. Я сначала думал — здесь эстетика важнее этики. Или: какая толерантность! Японцы считают себя самым нерелигиозным народом на свете. Но когда в течение нескольких недель ешь много сырой рыбы, иногда приходят мысли, не связанные со сравнениями. Ты понимаешь, что японская религия — это открытая форма, ставшая содержанием.

Чем больше я путешествую, тем более таинственным становится для меня мое собственное представление о красоте. Меня смущают мои же оценки. Я приехал зимой в Амстердам: по каналам, обнесенным пристегнутыми к оградам велосипедами, катались на коньках взрослые и дети — это была любовь. Большие и малые голландцы, вместе с голубыми дельфскими изразцами, вдруг ожили в моем сознании. С другой стороны, Берлин как город оставляет меня равнодушным. Не такой, конечно, романо-германский уродец, как Брюссель, но — прусский стандарт, ничего особенного. Однако среди берлинского населения есть неожиданные экземпляры людей. Ночью на Савиньи-плац мы пили однажды водку с добродушным писателем Тильманом Шпенглером, племянником Заката Европы. Высокий гей-кельнер принес нам по третьей стопке, и я обратил его внимание на то, что неровно налито: «У моего друга в рюмке больше». Кельнер сравнил количество водки в стопках и, согласившись с моим замечанием, отпил из той, где было больше: «Так лучше?» — философски спросил он. Мы расхохотались. Хранить вечно.

Я понимаю, что нельзя совместить Тадж-Махал с Собором Парижской Богоматери. Но почему — нет? В октябре 2001 года я видел обезглавленный Нью-Йорк, еще пахнущий горелым человеческим мясом. Притихший, лишенный американской наглости, он поразил меня своей человеческой красотой. Почему природа не бывает некрасивой? Когда именно ее красота выводит нас из эстетического равнодушия? Что мы любим на этой Земле? Скалистый берег океана. Пляжи Довиля, где я впервые увидел море. Лазурная вода вокруг островов Адриатики. Кленовые краски индейского лета в Канаде. Людоедские маски с острова Тойфи в Южной Полинезии. Высокие калифорнийские секвойи, стоящие в своей опавшей хвое, набухшей красно-рыжим цветом в сыром лесу. Гордые морды верблюдов из Арабских Эмиратов. Суровое небо над нежными газонами шотландского Абердина. Гора торпедных арбузов в Марокко. Косые лучи заходящего солнца, воспетые Достоевским. Как нас завораживает огонь костра, так нас гипнотизируют и эти виды. Что в них — отголоски глубокой правды о нас самих? овеществленная гармония?

Красота — это влажность глаза, необходимая для зрения. Она преодолевает трение двух входящих друг в друга начал: мира и человека. Это — та самая эротическая секреция, которая заботится о продолжении удовольствия, но, в конечном счете, речь идет о продолжении жизни. Без красоты жизнь суха и мертва. Красота — увлажнение творения, его праздничный «бонус». Красота — это влага души.

Братья-турки

Аллах велик, но вещи сильнее Аллаха. Стамбул оккупирован чужими вещами, предметами. Над Босфором стоит дикий крик. Это не чайки, а турки кричат. Трудно привыкнуть к турецкой речи. Она разрывает внутренности, как асимметричные пули. Мальчишки бегут за трамваем. Висят на подножках. Над местным Арбатом, Истикляль джадесси, парят иностранные рекламные панно, где правит глобализм мужчин и женщин с ледяными лицами итальянских манекенов, которые занимаются всем, чем угодно, кроме минета.

Стамбул — учебник по дарвинизму. Кто со школьной скамьи хорошо помнит занимательную таблицу, на которой обезьяна в несколько доисторических прыжков, целенаправленно двигаясь слева направо, распрямляя плечи и наращивая свой лоб, превращается в человека, тот никогда не заблудится на стамбульских улицах. Дорогу к прогрессу здесь указывают женщины. Если условно считать человеком девушку с открытым пупком, в мини-юбке, достойную кандидатку в Европейский Союз, то обратное движение из Европы в архаику параллельно существующих в Стамбуле девушек происходит в семь приемов:

девушка в юбке по колено, без пупка,

девушка в брюках,

девушка в длинной юбке до земли,

девушка в юбке и брюках,

девушка в закрытом платье с покрытой головой,

девушка в закрытом платье с закрытой головой и шеей,

наконец, девушка (если в нее внимательно вглядеться, то будет понятно, что это — девушка) в закрытом черном платье, с закрытыми лбом и подбородком и в черных очках.

Последняя, конечно, наиболее соблазнительна, заманчива и желанна, но она неотличима от привидения. Если Дарвин считал прогрессивное движение односторонним (человеку никогда не быть обезьяной), то Стамбул в последнее время, под воздействием новой энергии мусульманства, склоняется к двухстороннему движению: девушка с открытом пупком (все-таки довольно редкий экземпляр) может не только его прикрыть, но и, перепрыгнув в обратном направлении через века, превратиться в черный саван. Это знак моды на умонастроение, уважающее мнение о банальности современной Европы, дорогой мысли для каждого русского славянофила. Я не скажу, что девушки в черных саванах считают Европу «сбитым летчиком» в метафизическом смысле, однако Стамбул — как утверждение прогресса, так и сомнение в нем. Это раздражает ценителей западных ценностей. Они немедленно мстят Стамбулу, тыкая в его грязь и отождествляя с базаром. Оказавшись в столь пестром уличном гареме, однако, не спешишь причислить летних московских красавиц без ярко выраженных признаков нижнего белья к европейской нации. Здесь начинается забег, который не может не задеть русского человека. Любое сравнение с турками нас обижает. Мы готовы лишь к тому, чтобы отдать туркам пальму первенства в курортном бизнесе, в презираемом нами искусстве прислуживать.

Двенадцатимиллионный Стамбул, растянувшийся по Босфору, как жевательная резинка, — замо́к Европы. Он же — за́мок. Без этого за́мка-замка́ двери Европы хлопают на сквозняке. У кого есть к нему ключ, тот и хозяин положения, о чем догадывались еще во времена Римской империи. Русские мечтали об этом замке́ всю свою историю. Совсем недавно, в 1940 году, Сталин предлагал Гитлеру создать советскую военную базу на Босфоре. Страсти не до конца утихли. Стамбул — наш русский Арарат, оказавшийся за границей. Первое впечатление от Стамбула — чужой, далекий от нас город, тот самый «берег турецкий», который «не нужен». Зазывной, тысячерукий восточный базар. А мы изначально — не базарные люди. Нам чужды дневные торговцы с чересчур выразительными, будто из киношной массовки, лицами, которым по ночам снятся сны о былых победах и мировом Халифате. Их слава — наше бесславие. И — наоборот. На наших патриотических картинах турки всегда — недосягаемый идеал врага. На их же картинах, в музее боевой славы, русские рвутся в Стамбул, но нас героически убивает турецкая рать. Мы друг для друга — безнадежные иноверцы, которых не исправит даже могила. Как капусту, рубим друг друга саблями. Мы — суровые, они — свирепые. Мы — горькие и соленые. Имя нам — соленый огурец, похожий на плавающую галошу. Они же — сладкие, рахат-лукум в белой липкой пудре. Нам брили бороды, им запрещали носить фески. История распорядилась таким образом, что из смертельных врагов мы стали братьями по сомнению. Ездим на французских машинах и чешем затылок. Носим на своих неидеальных, неевропейских носах (у одних горбатые, другие — курносые) черные очки и задумчиво ковыряем в носу. Вместе с турками мы стоим в предбаннике Европы и боимся потерять, как штаны, свою самобытность.