Стихотворения. Избранная проза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А потому не надлежит, — отвечает Митька, — то, что Бог на ей, на книжке, значит, с

маленькой буквы напечатан.

— На кой черт, — говорю, — с заглавной буквы печатать, коли и Бога твоего нету?

— Ну, — говорит, — есть ли Бог или нету — так это я сам знаю и ты против этого не моги говорить, потому как теперь свобода веры, да только как же так: меня, возьмем, или тебя или собаку там первую, скажем — Жучку, с заглавной буквы писать, а Бога — с маленькой?

Плюнул я тогда на него.

— Бессознательный ты, — говорю, — Митька и есть. Божественный, — говорю, — и безнадежный элемент. И, вспомни мое слово, пропадешь задаром, ни за что сгинешь!

Балда!

В скорости расстался я с Митькой. Ушел с квартиры, где работали. Порешил я по торговой части пуститься — с детства большую склонность к этому имел. Сперва по кооперативам околачивался, за одно с другими товарищами из комячейки нашей фабричной. Не ндравилось мне там — все обчественное и обчественное, а твой интирес — в стороне. Никакого, скажем, тебе размаху нету, так — переливание с пустого в порожнее.

Одначе прострадал я в кооперативе што-то больше году, руку свою по разным торговым коммерциям набил здорово и ушел оттедова, благо тут свобода частному капиталу вышла. Начал по хозяевам служить, в продуктах питания больше.

Оно точно. Хошь и не кооператив дурацкий, а магазинчик настоящий, частный, а все — не твой собственный: хозяйский глаз так и ловит тебя, так и ловит, подлец. Одно могу сказать: честный я был до удивительности, сознательности содержал себя, партейный к тому же и на счет разных там махинаций с хозяйским добром — ни-ни.

Говорит, мне, правда, купец один, хозяин продуктов:

— Воруешь, должно, малый, во всю: што ни месяц — костюм на тебе новый!

Да только я таких обидных слов на веру не брал: пусть болтает, думаю, — классовое непонятие и бессознательность на буржуазной платформе!

Прошло это месяцев так шесть или восемь, глядь — оборот собственный составился. Смотришь — там процентик, там недовес, там удача какая, — а капитал все растет, нарастает. Оно правда, капитал — дрянь, широко с ним не размахаешься, а все ж — приятно, потому земля у тебя под ногами, а не программы там разные мужицкие. Видно, пора собственные продукты питания заводить, да одному не под силу — деньжат маловато. Один критический выход из положения — жениться.

Когда я еще на одной квартире с Митькой жил, была там у меня девка одна, наша, фабричная. Помню, возился я с ней долго, даже жениться обещал. Только из соображении капитала, чтобы, значит, магазинчик соорудить совместно, неподходящая она была статья: дура первейшая и акромя юбки — ничего.

Начал я тут искать среди своих, лабазников и продуктщиков разных. Можно сказать, всю душу выворотил искательством этим самым, мысли такие в голове ходят: с одной стороны, вроде, соглашение с мелко-буржуазным стихием получается, а с другой — должон я или не должон торговле способствовать, разруху государственную изничтожать, ежели товарищ Ленин торговать приказал?

Повезло мне у купчишки одного — на Сенном рыбой занимался, — нашлась дочка завалящая. Годов ей так под тридцать и морда такая, что в три дня газетами не обклеешь, а финанс — в самый раз: пять тысяч и все золотом, акромя благородной обстановки. Как узнала, что нашелся такой предмет — руками и ногами за меня ухватилась, с нашим превеликим удовольствием: я не то што мужик там какой необразованный, а человек торговый, сознательный, в комячейке завода товарищам своим господина графа Толстого в подлиннике читал, да и лицом пригож.

Дело обкрутили быстро. Венчание было как в первых домах: хор архирейский, на дамочках — все шелк да атлас старорежимный, приятными помадами так и прет, свечей чертова уйма, шафер невестин — настоящий князь. На душе — умилительтно так. Еще помню отец Василий — седенькие такие — спрашивали:

— Не обещался ли кому?

— Нет, — говорю, — батюшка, не обещался! — Потому, ежели и была девка та, то какая ты невеста, коли приданного нету?

Повенчали это нас, проздравляют все. Князь даже руку жене моей поцеловал — условие такое было. Глядь — Митька. Такой, как и был, обшарпанный, только, будто похудевши малость и бородой зарос. Тоже, шпана, подходит, проздравляет. А я стою, как куман, — еще подумают, што сродственник какой!

— С законным браком, — говорит, — только как же насчет обезьянов?

— Каких таких обезьянов, — спрашиваю. — Ты што, пьянь, што ли?

— А таких, — говорит, — што от мухи превзошли. Дарвинов там еще, микроба…

— Пошел вон! — кричу, — у людей такой высокоторжественный день, а ты ругаться сюда? Храм Божий микробой своей осквернять? Пошел вон, сволочь!

А он как задрожит весь — вот балда!

— А, — кричит, — теперь и храм Божий нашелся для тебя и осквернять! А тогда и Бога не было, и бессознательный я, и книжки всякие непотребные!

И — ну на меня с кулаками лезть.

— Обманщик ты, — кричит, — и есть! Честных людей обмануешь и вот супругу свою, не знаю, говорит, имени-отчества. Прохвост, — кричит. — И партия твоя вся такая. Только штобы, — кричит, — шкуру с нас драть, да в карамн свой, в карман побольше! Погибели, — кричит, — на вас нету!

Помутилось все в глазах у меня от обиды. Стою сам не свой, што делать — ума не приложу: то ли бежать прямо с церкви и заявить кому следует, што вот, мол, нашелся такой контрреволюционный элемент, по городу бегает и Бога распространяет, то ли при всех загнуть ему в морду да так, штобы всю жизнь помнил, стерва.