— Если верить ей, то непохоже, что няня состояла в интимной связи с Джимми Гэньоном. Она была лесбиянкой.
— Правда? — Это заинтересовало Д.Д. Она сделала себе пометку. — А у тебя есть тому подтверждения?
— Мы могли бы спросить у Пруденс, — сухо отозвался Бобби, — но она мертва.
Д.Д. округлила глаза.
— О чем еще вы говорили с миссис Гэньон?
— Ее беспокоило то, что об этой записке подумает полиция. Родители мужа возбудили против нее уголовное дело по поводу опеки над ребенком, и она боялась, что они используют эту записку как повод забрать у нее Натана.
— Оправданный страх.
— Я сказал, полиция достаточно умна и наверняка поймет: самоубийство инсценировано.
— Черт возьми, ты этого не говорил!
— Ты ошибаешься.
— Бобби, какого хрена ты бросаешь ей спасательный круг и все портишь?
— Если бы я ей этого не сказал, ее бы здесь уже не было. Кэтрин схватила бы ребенка и сбежала.
— Ты бы ее остановил.
— Как? Прицелившись из пистолета в женщину и ее четырехлетнего сына? Я почему-то сомневаюсь, что она приняла бы меня всерьез.
— Ты не имел никакого права делиться с ней деталями. Ты умышленно воспрепятствовал расследованию…
— Я позвонил тебе, без меня ты бы ни о чем не узнала.
— С тобой мы тоже ничего не узнали.
— Нет. Мы знаем имя.
— Какое?
— Джеймс Гэньон.
Д.Д. несколько раз моргнула, а потом уставилась на него в искреннем замешательстве.
— Судья Гэньон? Ты думаешь, он повесил Пруденс Уокер?
— Кэтрин думает — он. Или нанятый им убийца.
— Зачем?
— Чтобы обвинить ее в убийстве мужа. Спроси у кого хочешь, Д.Д. Не секрет, что судья Гэньон обезумел, потеряв сына. И он во всем винит Кэтрин.
— Ради Бога, Бобби, он же судья…
— …который не далее чем вчера пригласил меня к себе и пообещал прекратить процесс, если я засвидетельствую, будто вечером в четверг Кэтрин умышленно вынудила Джимми схватиться за оружие.
— У тебя же нет аудиозаписи.
— Я так ему и сказал. Судья ответил, что беспокоиться не о чем. Он, мол, об этом позаботится.
— Он об этом позаботится?!