Литературная смесь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перевод Григория Панченко

Иллюстрации Александра Ремизова

С детских лет я был твердо и глубоко убежден: истинное мое призвание — литература. Однако в стараниях найти кого-нибудь, кто не просто разделил бы мои взгляды на этот счет, но и профинансировал их, — да, в этих стараниях мне пришлось столкнуться с непостижимыми трудностями. Бывало, что близкие друзья, прочитав (а чаще выслушав) мои бессмертные произведения, снисходительно замечали: «Да, признаю, Смит: это не так уж и скверно!» или: «Последуй моему совету, старина: пошли это в какой-нибудь журнал». В таких случаях у меня никогда не хватало мужества сообщить доброхотам, что текст, о котором шла речь, уже был разослан чуть ли не по всем лондонским издательствам — и всякий раз возвращался обратно с быстротою и аккуратностью, которые, конечно, свидетельствовали об исправной работе британской почты, но меня это утешало весьма слабо. О, сколь унизителен миг, когда безжалостный почтальон вручает тебе это подобье вернувшегося бумеранга: маленький тугой свиток, состоящий из плотно исписанных страниц, уже измятых, отвергнутых! А ведь недавно, лишь несколько дней тому назад, посылка эта была столь свежей и навевала такие надежды! И сколько нравственной испорченности кроется в отговорке издателя об отказе из-за «недостатка места»!

Нет, я не стану говорить об этой слишком тяжелой для меня теме. Лучше буду придерживаться простого изложения фактов.

С семнадцати лет и вплоть до своего двадцать третьего года рождения я был, если можно так сказать, литературным вулканом, непрерывно извергающим все новые рукописи. Поэмы и рассказы, статьи и рецензии — ничем не брезговало мое перо. Я был готов писать о чем угодно: от проблемы существования великого морского змея до новейших гипотез о строении космических туманностей. С уверенностью могу сказать, что я редко касался какого-либо предмета без того, чтобы щедро не пролить на него новый свет. Тем не менее художественная проза и поэзия, вне всяких сомнений, сохраняли для меня наибольшую привлекательность. О, как я рыдал над душевными драмами своих героинь и как смеялся над потешными выходками своих комических персонажей! Увы, в этом случае я опять-таки не мог найти никого, кто разделил бы эти мои чувства, а единоличное, наедине с самим собой, восхищение своими же опусами с течением времени приедается, сколь бы искренно оно ни было. Мой отец, мало сказать, не поддерживал этих моих начинаний, но напротив, взывал к моей совести, указывая на наши семейные издержки и считая, что я мог бы тратить время с большей пользой. Так что в конце концов я был вынужден отказаться от мечтаний о жизни литературным трудом — и поступил на службу клерком в одной торговой фирме, занимающейся оптовыми поставками в Западную Африку.

Однако, хотя жестокая судьба и осудила меня на выполнение неромантических обязанностей конторского работника, я оставался верен своей первой любви. Самые банальные деловые письма я превращал в образцы утонченнейшего литературного стиля, красота которого, как мне временами становилось известно, приводила в сильнейшее изумление адресатов. Недобросовестным же кредиторам мой утонченный сарказм причинял тягчайшие муки. Иногда, подобно Сайласу Вегу[1], я был обуреваем приступами поэзии — и тогда просто не мог вести корреспонденцию иначе, чем в приподнятом тоне. Например, может ли что-нибудь быть изящнее, чем эта вот инструкция, предназначавшаяся для капитана одного из коммерческих судов — и изложенная мною в стихотворной форме? Судите сами:

И так далее на четырех страницах. Спрашивается, чего еще желать? Но — подумать только! — капитан, вместо того чтобы сохранить этот маленький шедевр как святыню, на следующий день ввалился к нам в контору и с совершенно неоправданной запальчивостью потребовал объяснений. В результате я был вынужден переложить все инструкции на сухой язык деловых документов. Кроме того, мой работодатель сделал мне суровый выговор. По правде сказать, не впервые: он, как вы уже поняли, был человеком совершенно прозаическим и лишенным всяких претензий на литературный вкус!

Однако все это — только вступление. А вот теперь я приступаю, наконец, к самому повествованию.

Дело в том, что после десяти лет столь тягостной для одаренного человека работы я получил наследство. Хотя оно и было невелико, но при моих скромных потребностях этого вполне хватило. Увидев путь к независимости, я снял уютный домик, удаленный от лондонского шума, и поселился в нем с намерением написать грандиозный роман, который вознес бы меня надо всеми остальными представителями славного рода Смитов и, наконец, обессмертил бы мое имя. Поставив перед собой эту цель, я запасся несколькими пачками прекрасной белой бумаги, коробкой гусиных перьев и шестипенсовым пузырьком чернил. После чего отдал экономке приказ говорить всем, что меня нет дома, — и приступил к поискам достойного сюжета.

В поисках я провел несколько недель. К концу этого времени выяснилось, что перьев мне точно не хватит: оказывается, я обзавелся манерой их грызть — и безвозвратно уничтожил добрую половину. Если же говорить о чернилах, то их столько ушло на помарки и кляксы, столько было истрачено на написание неудачных, незавершенных фраз, что, кажется, их (чернила) можно было найти всюду, кроме чернильницы. Если же говорить о самом романе — вдруг выяснилось: легкость, с которою я творил в юности, абсолютно покинула меня. Мой ум словно опустел, воображение стало бесплодным; несмотря на титанические усилия, я не видел ни сюжета, ни действующих лиц.

Мой ум словно опустел, воображение стало бесплодным.

Что же мне оставалось делать в этом затруднительном положении? К счастью, теперь у меня был досуг. И я решил посвятить его хотя бы беглому обзору английских романистов — от Даниэля Дефо до настоящего времени. Если не всего их творчества, то, по крайней мере, главных трудов. Может быть, это даст мне какие-нибудь понятия об общей тенденции Литературы? А еще лучше — сумеет пробудить мои же собственные скрытые идеи?

Долгое время я никак не мог на это решиться. Еще в юности я обнаружил за собой один из самых опасных для литератора грехов: неизменное и бессознательное подражание стилю того последнего автора, которого мне довелось прочесть. Теперь же мне предстояло искать спасения в количестве: изучив всех английских классиков, я тем самым избавлюсь от опасности впасть в слишком явное подражание какому-либо одному из них. Ко времени, когда начинается мой рассказ, я как раз справился с поставленной задачей, проштудировав большинство наших классических романов.

Итак, в десятом часу вечера четвертого июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года я сидел в любимом кресле, положив ноги на любимую приставную скамейку, и, по обыкновению, курил любимую трубку. Перед этим я выпил пинту пива и поужинал, но пульс и температура, насколько я знаю, были у меня абсолютно нормальны. (Мы живем в век господства науки, и я стремлюсь не отставать от времени.) Что касается состояния барометра, то он действительно упал, причем очень резко и на целых сорок два дюйма (со стены на пол), после чего более не заслуживал доверия.

Пребывая в некоем весьма приятном, хотя и полусонном состоянии (которому крайне способствует спокойное пищеварение и легкое отравление никотином), я внезапно констатировал необыкновенный научный факт. Дело в том, что моя маленькая гостиная вдруг раздвинулась до размеров большого салона. Соразмерно с этим, как оказалось, вырос и мой скромный письменный стол, превратившись в длинную громадину красного дерева. Вокруг него теперь сидело много людей, которые вели между собой серьезную беседу. Поверхность стола была завалена книгами и брошюрами. Я не мог не заметить, что эти люди одеты в костюмы самых разных эпох. Какая-то неимоверная смесь времен… Те, кто сидел за ближайшим ко мне концом стола, носили парики и шпаги, а их одежда считалась модной два столетия тому назад; сидевшие по центру были облачены в камзолы, узкие кюлоты с чулками, высокие, до подбородка шейные платки и тяжелые связки печаток; а гости за дальним краем оказались одеты в современные костюмы. Именно там, вдалеке, я, к своему глубокому удивлению, увидел ряд известных литераторов, с которыми имел честь быть знаком. Среди них даже оказались две-три леди. Я хотел встать, чтобы приветствовать этих неожиданных гостей, — но по загадочным причинам меня покинула всякая способность к движению. Я только и мог, что полулежа прислушиваться к их разговору. Разговор же этот, как вскоре выяснилось, шел исключительно обо мне.

— Ей-богу! — воскликнул простецкого вида человек с обветренным лицом, куривший длинную трубку (он сидел за моим концом стола). — Жаль парня. Право же, соратники, ведь и мы сами испытывали такие же затруднения. Черт возьми, да ни одна мать не тревожилась так о своем сыне-первенце, как я — о Рори Рэндоме, когда он только начал прокладывать себе дорогу[2].

— Верно, Тобиас, верно! — воскликнул другой гость, сидевший совсем рядом со мной. — Право слово, когда моего бедного Робина выбросило на необитаемый остров, я потерял на этом столько сил, что лучше бы мне дважды горячку перенести. Работа уже была почти завершена, когда вдруг является лорд Рочестер — светский лев, влиятельнейшая персона, одно слово которой в литературных кругах может создать или уничтожить успех.

— Ну, что же, Дефо, — говорит он, — готова твоя история?

— Воистину так, ваше лордство, — отвечаю.

— Очень надеюсь, что в ней хватает комических ситуаций, — заявляет его лордство. — А скажи-ка мне, героиня — она у тебя по-настоящему красивая девушка?

— Не совсем, — осмеливаюсь возразить. — Потому что героини у меня нет вообще.

— Ах, оставь игру терминов, — улыбается лорд Рочестер, — ты, всем известно, цепляешься за них, как последний стряпчий. Я тебя спрашиваю о главном женском персонаже, а уж героиня это, по-твоему, или нет, мне все равно.

— Милорд, — отвечаю я, — там нет ни одного женского персонажа.

— Тогда провались к дьяволу вместе со своей книгой! — восклицает он. — Лучше всего бы тебе ее сжечь прямо сейчас! — и в гневном настроении выходит от меня прочь. А я, понятно, начинаю оплакивать свой бедный роман, который, так сказать, был приговорен к смерти, еще толком не родившись. Однако сейчас на тысячу тех, кому известно о моем Робине и его слуге Пятнице, не найдется и одного, кто слышал бы о лорде Рочестере.

— Совершенно верно, Дефо, — сказал сангвинического вида джентльмен в красном жилете, который сидел за тем концом стола, где расположились современные литераторы. — Но все это вряд ли поможет нашему доброму приятелю Смиту начать свое повествование. А ведь мы — Дефо, Диккенс, я и остальные — собрались здесь именно для этого.

— До чего же это дико: помогает Смиту Диккенс! — негромко пробормотал хрупкий маленький человечек рядом с ним. Все засмеялись, особенно жизнерадостный джентльмен в красном жилете, воскликнувший в ответ:

— О, Чарли, Чарли Лэм[3], вы никогда не переменитесь! Вам, я уверен, не удержаться бы от каламбура, даже знай вы, что за это положена виселица.

— Тут вы не правы, сосед мой справа, — возразил тот. — Пеньковый повод — надежный довод!

Все опять засмеялись.

[1] Герой романа Диккенса «Наш общий друг», спасающийся от скучной действительности в иллюзорных мирах.

[2] Речь идет о романе «Приключения Родрика Рэндома», а заодно и о его авторе, Тобиасе Смоллетте (1721–1771).

[3] Чарльз Лэм (1775–1834) — плодовитый поэт и драматург, гораздо более прославившийся как эссеист и критик. Наиболее известное из его произведений — цикл эссе «Очерки Элии».