Сказ о Змее Горыныче: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сказ о Змее Горыныче

Поучили

Змей Горыныч возлежал на поляне перед входом в пещеру, небрежно подперев левой задней лапой правую голову. Он пребывал в полнейшей меланхолии. Вообще-то Горыныч – так его называли очень близкие друзья, от других он фамильярности не терпел — к унынию склонен не был. Последний раз такая тоска накатывала на него лет триста, а то и четыреста назад, когда ведьмочка Вуду с экзотического даже для него острова Ямайка в разгар упоительно-бурного романа без объяснения причин бросила его где-то в индонезийском архипелаге и растворилась в дыме чудотворного костра вместе с местным красавчиком-колдуном. Положа лапу на сердце, Змей не смог бы назвать ведьмочку красавицей. Да, она была мила, было в ней какое-то очарование, шарм, живость в характере, но далеко не beautiful, как говорят эти островные снобы. (Кстати, на редкость мерзкие на вкус. Чем они там питаются, что у их мяса такой отвратительный привкус?!).

В тот раз Горыныч пребывал в печали совсем недолго, лет 60-70, и вышел из депрессии многажды опробованным способом – слегка пошалив. Шалить Змей умел и любил. Шалости творил с упоением, самозабвенно, полностью отдаваясь творческому процессу, забывая о времени и не обращая внимания на усталость. Правда, злые языки поговаривали, что с фантазией на этот счет у него было слабовато, дескать, повторялся Горыныч, упрекали в отсутствии разнообразия в его проказах, попрекали тем, что все озорства проходят по одному и тому же сценарию: сжигание трех-четырех деревень, избиение мужиков, насильничание девок, поедание грудных детей. (Особо ехидные даже предлагали ему привлечь PR-агентство для разработки оригинальной и самобытной программы, такой, какой нет ни у кого.) Однако Змею его программа нравилась, и ничего в ней он менять не желал.

В этот раз все было значительно сложнее. Причины хандры даже после многократных попыток самоанализа — не помогало ни по Фрейду, ни по Юнгу, — так и оставались расплывчатыми, мутными, как залапанные в забегаловке стаканы. Единственное, что осознал Змей, это горькое сожаление о том, что, поддавшись на мелкие и дешевые провокации так называемых любимых друзей, отклонился от привычного алгоритма и вместо деревень в чистых, неиспорченных цивилизацией лесах, резвился в пригородных селах.

- Ну что там хорошего? – спрашивал он себя.

И сам себе отвечал:

- Абсолютно ничего. Мужиков почти не осталось, а те, что есть, какие-то хилые, квелые, драться с ними совершенно неинтересно. Девки испорчены влиянием города и горожан. Накрашены сверх меры, табачищем от них несет, как от 90-летнего деда, убежать, как следует, не могут, а когда их насилуешь, так они еще и удовольствие получают. Ну, никакого тебе кайфа!

О младенцах вообще лучше не вспоминать. Раньше, когда их кормили исключительно материнским молоком, они были нежные на вкус, таяли на языке… М-м-м…

От воспоминаний, сопровождавшихся обильным слюноотделением, Змея Горыныча отвлекли какие-то неясные, еле доносящиеся звуки. Приподняв правую голову, он настороженно прислушался. Нельзя сказать, что он кого-то боялся, боже упаси природу! Но душа, уставшая от пребывания на посторонних, вмешательства в отдых никак не жаждала. Однако надежда, что опасения так и останутся только опасениями, умерла, не достигнув даже отроческого возраста. Шум нарастал, разрастаясь, становясь больше, объемнее, многограннее, цветистее. Змей Горыныч, потянулся, вытягивая по очереди все лапы, и нехотя привстал в ожидании. Наконец на поляну вывалила шобла незваных гостей. По меркам Горыныча, их было совсем немного – около трех, ну, может, четырех десятков. Они были до странности очень похожи друг на друга: в одинаковой зелено-черно-коричневой одежде, с перемазанными лицами, и у каждого было какое-то странное ружье. Гоняя мужиков, Змей Горыныч повидал разные винтовки, наиболее отчаянные пытались в него даже стрелять, но таких стволов ему ранее видеть не доводилось.

В первый момент стороны замерли в недоумении. Горыныч пытался определить принадлежность нежданно-негаданно вывалившегося к нему развлечения, другая сторона силилась оценить степень угрозы, исходящую от хозяина полянки.

Уяснение диспозиции длилось недолго. Настроенный все еще умиротворенно Змей Горыныч попытался испугать пришельцев и вынудить их убраться восвояси. Он затопал лапами, выпустив свои громадные когти, захлопал крыльями, а напоследок пыхнул на пришельцев огнем сразу тремя головами.

Однако «пятнистых» это, видимо, совершенно не смутило. Из середины группы донеслись короткие, напоминающие собачий лай звуки, и «посетители» шустро, как тараканы на кухне, начали разбегаться по поляне. Такого поворота событий Горыныч никак не ожидал. Оторопевши от увиденного, он только крутил головами во все стороны. А в это время «пятнистые», рассредоточившись, взяли его в кольцо. Снова раздались лающие команды, и тут началось такое, какого Змей Горыныч даже представить себе никогда не мог. (Правда, фантазии, как уже говорилось, ему всегда не доставало…) Много позже, с содроганием и судорогами до самого кончика хвоста вспоминая об этом происшествии, Змей предположил, что, видимо, так на самом деле и выглядит ад…

Змей Горыныч, будучи по натуре бойцом, бился до самого конца. Он пускал в ход все четыре лапы, хвост и даже две головы, переключив всю систему управления на среднюю голову. Однако «пятнистые» своей прыткостью и упорством напоминали муравьев. Они облепили Змея со всех сторон, ослепили яркими вспышками, оглушили резким, на высокой ноте грохотом…

Очухался Змей только к вечеру. Сначала приподнял одну голову, осмотрелся, затем вторую… Вокруг было, как после тактического наземного ядерного взрыва: вырванные с корнем столетние сосны лежали верхушками от пещеры, земля на поляне, словно по ней прошелся гигантский трактор с не менее большим плугом, а вход в пещеру был привален немалым, даже по его, змеевым, меркам, камнем… Но хуже всего было другое – Змей был туго спеленат какой-то прозрачной пленкой, и не мог пошевелить ни лапами, ни крыльями, а ни одна из голов до пут не доставала. Одним словом, грамотно связан.

Года через два, когда прозрачные липкие веревки слегка ослабли, Змею Горынычу удалось кое-как освободиться. На душе у него было мерзко: подобного унижения он никогда не испытывал… Но где-то в глубине, вблизи желудка поселилось какое-то новое, доселе неведомое чувство. Поразмыслив (что далось ему с неимоверным трудом), Горыныч понял, что в жизни что-то изменилось, и люди, которых он считал своей законной принадлежностью, тоже переменились. Осознав это, Горыныч погрустнел: ушла в прошлое целая эпоха…

Змей Горыныч возлежал на своей поляне перед входом в пещеру в любимой позе: небрежно подперев левой задней лапой правую голову, кончиком хвоста почесывая в левом ухе средней. Он отдыхал, искренне убежденный, что заслужил право на это краткое сибаритство.

Несколько месяцев Змей Горыныч трудился в поте всех своих голов, устраняя бедлам на любимой поляне после неожиданного визита армейского спецназа Главного разведуправления. Незваные гости не только устроили кавардак в его доме, но и так изрядно отмутузили Горыныча, что тому небо с овчинку показалось.

Пригревало солнце, сосновый лес испускал фитонциды, ветер слегка раскачивал деревья, и они поскрипывали, нагоняя сон… Жизнь была прекрасна…

Под эту умиротворяющую полифонию Змей Горыныч чуток вздремнул, и сквозь легкий сон ему вспомнилось-приснилось его детство, летние выезды на дачу, где точно также пахло разогретой смолой хвойного леса, а ветер шумел вершинами сосен. Правда, было это не в родном Приднепровье, а на побережье Средиземного моря, где вблизи малюсенького греческого городка (даже и городом его назвать-то нельзя было, так, деревня-деревней…) Лерны жила его троюродная тетка по материнской линии – Гидра. Она была невысока росточком, сухонькая, очень подвижная и влюбленная в себя особа. Маленькому Змею очень нравилось наблюдать, как вечером, когда спадает дневное пекло, тетка садилась перед своей пещерой и начинала, как она выражалась, приводить себя в порядок. Каждая из ее голов подвергалась неизменной процедуре: умасливание всяческими благовонными (с ее точки зрения, по мнению же маленького Змея, воняли они несусветно) мазями, разглаживание морщин, сопровождающееся легким массажем морд в виде похлопывания, а также выщипывание ненужной волосяной растительности. Поскольку голов было девять, то процесс заканчивался далеко за полночь, но самое главное — маленького Змея никто не гнал спать. Впрочем, тетушка и так не особенно отягощалась воспитательскими обязанностями, может, в силу характера, а может, из-за незнания — своих детей у нее не было.

В этот момент по левой задней лапе, на которой покоилась правая голова, побежали колючие мурашки онемения, и Змею Горынычу пришлось стряхнуть с себя легкое летнее забытье и вытянуть затекшую конечность. Отряхнуть же воспоминания оказалось гораздо сложнее. Горынычу припомнились неясные, обрывочные, полные обиняков и намеков разговоры родителей о трагической судьбе любимой тетушки. Много позже, когда он изрядно подрос и прямо потребовал, чтобы ему рассказали о произошедшем на самом деле, родители, помявшись, все же поведали эту грустно-неприятную историю.

По их словам, участок земли, на котором находилась пещера тетушки Гидры, приглянулся шурину местного царька. Правитель сей, имя которого Змей Горыныч уже запамятовал, приходился дядькой тиринфскому царю Эврисфею, а тот был известен в первую очередь тем, что являлся двоюродным братом знаменитому на всю Элладу Гераклу. Вот и начал шурин через родственников улащивать героя совершить благое деяние — избавить жителей Лерны от такого опасного, по его словам, соседства.

Убедить Геракла, как известно, было делом нехитрым. Здоровья у этого малого было в избытке, большущей палицей своей помахать – за удовольствие. А вот с мозгами не сложилось, недостаток наблюдался. А так как Гераклу все одно нужно было двенадцать подвигов отрабатывать, то кого кончать ему было глубоко безразлично.

Конечно, для здоровенного бугая справиться со старушкой — дело плевое, и никаких шансов у тетушки не было. Это уже много позже вся история обросла различными мифическими подробностями. Поговаривали, что, дескать, Гидра во время битвы не одна была, вроде как из болота ей на помощь выполз огромнейший рак, который якобы впился клешнями Гераклу в ногу… Сивый бред пьяной кобылы! Во-первых, болота там отродясь не было. Да и зачем бы шурину местного царька понадобился земельный участок с болотом?! Пиявок что ли разводить? Во-вторых, где вы видели рака, который живет в болоте?! Что это за членистоногий извращенец с мазохистскими наклонностями?

От осознания безумности фантазии, породившей подобные чудовищные наклепы, у Змея Горыныча даже чешуя на загривках встала дыбом. Остатки дремы, конечно, развеялись окончательно…

Поуспокоившись, Змей Горыныч крепко задумался. Вот так живешь-живешь, а потом придет какой-то здоровенный жлоб и кокнет тебя ни за что, ни про что… Тут же вспомнился недавний визит спецназовцев: ведь они вполне могли ухайдокать Горыныча…

- Вот так и проходит жизнь, — продолжал предаваться размышлениям Горыныч, — а сколько еще не сделано? Сколько не гулено? О, кстати, а не прошвырнуться ли мне? Своего братца Виверна — напарника по детским шалостям — уже лет пятьсот-шестьсот не видел… Опять же прабабка двоюродная, что в шотландском озере Лох-Несс живет, за последние сто лет уже раз пять приглашала… А по дороге можно еще к Розовому Дракону заглянуть… Как мы с ним славно покуролесили во Франции двести лет назад… Все вверх дном перевернули… Нормандия аж дрожала! Два поколения нас с содроганием вспоминали.

М-м-м, — от сладостных воспоминаний все головы Змея Горыныча дружно прищурились и в унисон замычали, а правая даже обильно пустила слюну. Впрочем, хорошими манерами она никогда не отличалась. А приглядевшись к ней, можно было даже усмотреть некоторые симптомы олигофрении — то ли дебильности, то ли имбецильности. Средняя и левая головы были, конечно, посообразительней, но все же и они живостью ума никогда похвастаться не могли, потому и решение вызревало неспешно, медленнее, чем овощи за Полярным кругом. Но все же поспело и оно.

- Все, - решил Змей Горыныч, - хватит тут кваситься. Пора прошвырнуться-развеяться.

Сказано – сделано.