За столетие до Ермака: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Было о чем тут подумать. Опасны намерения князя Федора, безрассудны. Никак не может забыть князь Федор прежнего удельного своеволия, когда не о России думали, но лишь о своей вотчине. Смирять надобно князя, смирять! Но как смирять? Сместить с воеводства? Поздновато, март уже на дворе, да и всполошатся княжата в Думе, начнут за своего заступаться. А лишняя смута ни к чему. И у рубежей тревожно, и в державе. Удельные князья о старине тоскуют, шепчутся недобро. В Новгород Великий литовские лазутчики змеями заползают, мутят народ. Свои мужики от тягостей боярских ропщут, в воровские ватаги сбиваются – опасно стало на дорогах…

Да и кого посылать вместо Курбского? Своего служилого человека послать – бояре сочтут за умаление чести, а из родовитых кого – чем они лучше князя Федора? Давно ли на уделах все сидели, не отвыкли еще своевольничать…

Сложно, ох как сложно все!

А у кого совета просить? Мало верных людей, а до конца верных по пальцам можно пересчитать. Первый палец загнуть – думный дьяк Федор Васильевич Курицын, друг задушевный, умница, провидец. Но нет его сейчас под рукой, поехал послом к венгерскому королю Матвею Корвину. Второй до конца верный – Данила Васильевич Щеня, Гедиминович [12] в седьмом колене, внучатый брат великокняжеских сыновей, прославленный воевода. Если с большой войной куда посылать – лучше его не сыщешь. Однако для сибирского дела слишком уж прям, нетерпелив, всякий узел норовит мечом разрубить… Дядя Михаил Андреевич Верейский? Верен, конечно, но стар, неповоротлив… Князь Семен Иванович Ряполовский? Муж сей ума нешибкого, что накажешь – исполнит, но от себя не прибавит ничего. В Боярской думе его больше из благодарности держит, чем для пользы: скрывался в малолетстве в вотчине его от злонамеренных Шемякиных слуг [13], он же потом и в Муром отвозил, в безопасное место… Князь Семен Романович Ярославский? Этот Курбским дальняя родня, не ему князя Федора укорачивать… А остальные думные люди в отъезде: кто в посольствах, кто на рубежах, кто наместниками в городах, а кто и просто в вотчины свои отпросились – время зимнее, спокойное.

Как ни перебирай, опять приходится звать дьяка Ивана Волка, младшего Курицына. Смышлен и быстр в решениях дьяк Иван, потому и дел на него навалено невпроворот. Но поворачивается, успевает!

Да-да, пусть займется дьяк Иван еще и сибирским походом! Ему и честь великая, не по породе, с него и спрос же!…

Иван Васильевич позвал дворецкого, распорядился.

Приходил князь Холмский со своей недоброй вестью близко к полудню, а вечером того же дня у Волка Курицына на все были готовы ответы. Подтвердил великому князю, что все сказанное посланцем епископа Филофея – истинная правда. Священник Арсений много чего от себя добавил, беседуя с дьяком. В том, что неладно в Устюге Великом, – сомнений нет…

– Как мыслишь вести дело? – спросил великий князь.

Помедлив, дьяк предложил:

– Второго воеводу надо бы послать в Устюг, князю Федору в товарищи. Пусть вместе над судовой ратью воеводствуют. А тому воеводе грамотку дать, чтоб Федор его слушал, не своевольничал. А Федору немедля гонца послать, чтоб не начинал похода, воеводы не дождавшись.

Иван Васильевич мгновенно оценил хитроумное предложение дьяка. Лучше и не придумаешь: и князя Федора отзывать в Москву не надобно, и руки у него будут связаны, не посамовольничаешь! Только не одного воеводу послать надобно, а с добрыми детьми боярскими великокняжеского двора, с пищальниками московскими – для опоры. Так и сказал дьяку.

Иван Волк кивнул, соглашаясь.

– А кого пошлем? Может, и это у тебя уже решено? – резко спросил Иван Васильевич, вплотную придвинувшись к дьяку.

Иван Волк был росточка небольшого, нос пуговкой, лицо Круглое, гладкое, бороденка завитками. По виду смиренник, а вот поди ж ты – взгляд великого князя встретил прямо, бестрепетно!

Иван Васильевич знал силу своего взгляда. Немногие выдерживали холодное мерцание его глаз, в гневе и в ласке одинаково отстраняющих, колючих. Иноземцы с удивлением писали о магнетической силе великого князя московитов. Слухи передавали, будто для женщин он до такой степени грозен, что если какая из них случайно попадалась навстречу, то от взгляда его только что не лишалась жизни. Грозен был государь Иван Васильевич, за что и прозвище свое получил! [14]

Только немногие догадывались, что испепеляюще-жесткий взгляд великого князя и сдвинутые к переносице суровые морщины поперек лба – такое же нарочито заданное в державном облике, как неторопливая величавость движений, как бесстрастноровная речь, как золотая цепь на шее и большой перстень с печаткой, единственной на всем белом свете, скрепляющей неоспоримые повеления. Десятилетиями лепился суровый облик государя всея Руси. Княжич Иван стал соправителем своего ослепленного врагами отца, Василия Темного, еще мальчиком, показной хмуростью и степенностью старался прибавить себе взрослости. Старание превращалось в привычку, благоприобретенная личина мало-помалу заслоняла от людей его истинную душу – мятежную, уязвимую, нетерпеливую в мыслях. Мало кто догадывался о его сомнениях, о всполохах желаний, но холодную неприступность великого князя видели все.

Дьяк Иван Волк был одним из немногих, кто сумел почувствовать за внешним – сущное, как постиг изощренным умом своим и постоянное скрытое расположение великого князя к себе и к старшему брату Федору. Это внутреннее понимание согревало душу Ивана Васильевича, истосковавшуюся по простому человеческому теплу. Но иногда то, что дьяк не испытывает уже ставшего привычным трепета перед ним, вызывало и гнев, потому что как бы низводило великого князя с высоты, на которую он поднимался усилиями всей жизни и в которой видел свое предназначение. Вот и сейчас смелость дьяка показалась неуместной.

Иван Васильевич раздраженно отвернулся, шагнул к окну, повторил:

– Кого пошлем?

– Воеводу Ивана Салтыка Травина.

– Не тот ли, что вместе с Морозовыми в опале был? – Голос великого князя прозвучал недовольно, предостерегающе.

Но дьяка это не смутило, и он возразил со спокойствием уверенного в своей правоте человека:

– Когда это было-то! Снята с него опала. Да и к морозовской крамоле Салтык непричастен был, только что родичем боярина Тучка оказался. А воевода он добрый, с Ахматовыми людьми на Угре бился крепко.

– Мало ли добрых воевод! – продолжал упираться великий князь.

Но и дьяк был упрям, если считал, что старается для пользы государевой. Согласившись, что добрых воевод в государевом войске много, принялся доказывать, что Салтык больше других подходит для сибирского похода.

– В лето шесть тысяч девятьсот семьдесят седьмое [15] ходил Салтык вместе с другими детьми боярскими судовой ратью в Вятскую землю. Малой кровью предотвратили тогда единачество вятчан с казанцами, за что удостоены были дети боярские твоей государевой милости, – напомнил дьяк. – К посольским делам тогда Салтык приобщился. Потом с царевичем твоим служилым Нурдовлатом не единожды ходил в Дикое Поле на Ахматовых детей. Обычаи ордынские и язык их басурманский знает, сие тоже Салтыку зачесть надобно, в сибирском походе полезно будет…

– Что еще скажешь?

Дьяк замялся, и непривычно было видеть смятение на его лице, всегда спокойном и бесстрастном. Видно, хотелось Ивану Волку что-то добавить, очень хотелось, но еще не решил он, к месту ли придется сказанное, и заколебался.

– Ну? – не скрывая раздражения, поторопил великий князь.

[12] [12] Потомок великого князя Литовского Гедимина (1316-1341).

[13] [13] Дмитрий Шемяка – противник московского князя в феодальной войне второй четверти XV века.

[14] [14] У великого князя Ивана III было два прозвища: Грозный и Великий. Менее известно еще одно прозвище: Правдолюб.

[15] [15] 1469 год.