«Так вот и люди тянулись к капитану», — думал я в эту минуту. Пальцы у женщин слегка дрожали, а когда я поднес бокал к Нонне Павловне, она вдруг громко заплакала и расплескала вино. Может быть, она любила не так, как любили его мы. Конечно, он заслуживал женской любви. Но я растерялся. Было немного неловко за Нонну Павловну, за то, что она выдала себя в такой неподходящий момент. Уж лучше бы она не являлась сюда.
— Проходи, — тихо сказал мне стоявший с Нонной Павловной летчик.
Чокнувшись со всеми, я подождал, пока присутствовавшие на поминках выпьют вино, а потом хлопнул бокал об пол.
Спи спокойно, дорогой друг! Мы постараемся, чтобы над тобой всегда было чистое, мирное небо.
У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ
Вечером к нам зашли Лобанов и Шатунов. Шел дождь, оба были в длинных намокших плащ-накидках и чем-то напоминали средневековых рыцарей, скрывавших свои доспехи под темно-зелеными тогами.
— Послушай, ты ведь не куришь, — Николай откинул с головы капюшон. — Отдай мне трубку капитана.
— У него их три.
— Ту, с Мефистофелем.
Я открыл чемодан Кобадзе и достал трубку:
— Бери и помни.
Лобанов вынул папиросу и ссыпал в трубку табак, как когда-то делал это Кобадзе.
— Курить можно? — он посмотрел на Люсю. Только теперь я заметил на его губе тонкие и редкие подбритые усики.
Она кивнула, хотя раньше никогда никому не разрешала курить в комнате.
Лобанов затянулся из трубки, потом передал ее Шатунову. Тот сделал несколько затяжек.
— Хочешь взять перочинный нож капитана? — спросил я его.
— Да, — Шатунов протянул мне трубку. Я тоже потянул из нее теплый пахучий дымок.
— Дайте и мне, — сказала Люся. Она сразу же закашлялась и сунула трубку новому владельцу.
Я отдал Шатунову нож, и они стали собираться.
— Теперь куда? — спросил я. Шатунов неопределенно мотнул головой.
Я знал, куда они забредут. Но не стал отговаривать. Может, после им будет легче.
Потом приходили другие товарищи и брали что-нибудь на память о капитане. Портсигар попросил командир полка, авторучку директор детского дома, часы я передал тоже ей с просьбой вручить их торжественно лучшему воспитаннику. Герасимов взял себе ружье, Семенихин альбом с фотокарточками.
Раздеваясь, Люся спросила, что я оставил себе.
— Гантели. И еще вот это, — я показал на сверток, лежавший на столе.
— Что это?
— Дневник капитана. Может, удастся опубликовать. Надо связаться с военным журналом.
Я включил настольную лампочку и открыл первую тетрадь. В ней говорилось о событиях, связанных с войной.
Написанное захватило меня.
Я никогда не думал, что капитан вел дневник. Он никому не говорил об этом. И как чудесно он излагал мысли и наблюдения!
Снова образ капитана вставал перед мысленным моим взором. В дневнике он не избегал и интимных сторон и писал о своей любви к штурману женского авиационного полка Рите Карповой и к жене инженера Одинцова Нонне Павловне. Житейские, бытовые описания часто мешались с техническими выкладками и раздумьями. Он подробно анализировал свои полеты в войну и в мирное время, делал интересные выводы и обобщения, может быть, задолго до того, как они появлялись в инструкциях по эксплуатации и технике пилотирования, в наставлениях по производству полетов.