Я присел на край кровати и обнял Люсю за хрупкие плечи.
— Не надо расстраиваться. Ты же знаешь, что я тебя очень-очень люблю. Ты самый близкий, самый дорогой человек.
— Но почему ты не откровенен? Мы же давали друг другу слово.
— Ну правильно, давали. Ведь я тебя не обманываю.
Признаться, мне не очень нравилось, что Люся так настойчиво добивается, чтобы я рассказал ей о разговоре с мамой. Она точно заподозрила меня в каком-то сговоре, это обижало. Может быть, когда-нибудь я бы ей все рассказал, но сейчас это делать совсем не хотелось. Не хотелось — и все. Но Люся была устроена так, что, если она встретила на пути к цели какую-то преграду, она билась до тех пор, пока не разбивала ее или лоб себе. И я уже чувствовал, что она не отступится, чем бы ей ни грозили. В глазах у нее уже загорелся тот лихорадочный огонек, потушить который можно было, только удовлетворив ее желание. Так было всегда прежде, и Люся хотела, чтобы так было и теперь.
Но я не собирался предавать свою мать, хотя и знал наверняка, что мне предстоит выдержать такую бурю, в которую я еще ни разу не попадал.
— Мне нечего сказать. К тому же тебе, как я вижу, все известно.
— Я хочу узнавать все из первых рук. А не со стороны.
— Еще раз повторяю, мне нечего сказать, — я встал. — Моя мать по своей душевной простоте высказала несколько замечаний. Немного покритиковала.
— Кого?
— Меня.
— Только?
— Что ты видишь в этом особенного? Ты же знаешь мою мать.
— Я не знаю твоей матери. Ты никогда о ней ничего не рассказывал.
— Ты сама могла ее увидеть. Познакомиться с образом ее мыслей. Она прямой человек. С домостроевскими взглядами на жизнь. И в этом нет ничего удивительного. Она росла и воспитывалась в одной среде, мы — в другой. И вообще мне этот допрос не нравится. Ты ведешь себя как прокурор.
— А ты — как преступник, которому нужно что-то скрыть.
— Может быть, ты будешь выбирать выражения?
— Ты первый начал проводить юридические аналогии, — Люся усмехнулась. — Дай сюда свою куртку, зашью. — Этим «дай сюда» Люся, видимо, извинялась передо мной за грубое сравнение.
Я поколебался секунду, а потом протянул ей куртку — осложнять взаимоотношения не было смысла. Она будто прочитала мои мысли:
— Так как же нам поступить? Значит, я тоже могу лгать?
— Я не лгал.
— Могу умалчивать, если это мне будет подходить?
— Можешь. Но ты должна быть уверена, что твое молчание лучше, чем слова. Недаром говорят: «Слово серебро, а молчание золото».
— Спасибо за нравоучение. Ты становишься похожим на мать. Вот что значит общение с хорошими людьми.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что я не хочу играть с тобой в молчанку, — она кинула мне на колени куртку, — не хочу быть бессловесным существом.
— Не говори, пожалуйста, глупостей. И не устраивай мелодрам.
— Это не глупость. Скажи своей матушке, что я приехала сюда не для того, чтобы быть ключницей и разводить кур и свиней.
Она отвернулась. Теперь я видел ее тонкий, красивый и надменный профиль. Ее подбородок конвульсивно подергивался.
— Что ты говоришь, Люся? Кто тебя заставляет?.. Я хоть раз делал намек на это?