— Похоже, что она на нас рассердилась, — растерянно сказал Лерман, посмотрев на дверь.
— Похоже. Только ты тут ни при чем.
— Лерман потоптался на месте и пошел, Я не стал удерживать его, хотя знал, что ему хотелось поговорить со мной о предстоящих стрельбах. В нем жил старый воздушный стрелок. Мне жалко было Люсю, и я злился на нее за ее невыдержанность.
— «Ну и пусть», — сказал я себе и постучал к Шатуновым.
— Михаил и Жанна теперь жили одни, потому что Лобанова перевели к другим холостякам.
— Все читаешь? — сказал я Михаилу, валявшемуся на тахте с журналом в руках.
— А ты это видел? — он показал мне заголовок. — «Записки капитана Кобадзе».
— И даже просматривал корректуру.
— Значит, это по твоей инициативе? И ты молчал?! Я полол плечами.
— Интересная вещь! — продолжал Шатунов. — Надо бы всем летчикам вести такие записки.
— Правильно. — Мне хотелось сказать Михаилу, что дневник Кобадзе и во мне вызвал точно такие же мысли и я уже давно записываю все, что нахожу интересным, но потом я подумал: «Об этом не говорят» — и спросил, слышал ли он о телефонограмме.
— Миша встал со стула и с опаской посмотрел на Жанну, которая разбирала ноты, — вероятно, готовилась к очередным занятиям в колхозном санатории.
— Мы вышли на кухню, и там Михаил стал тискать меня на глазах у Люси.
— Значит, едем! Вот здорово!
— Люся безнадежно махнула рукой и пошла из кухни. Михаил зажал себе рот рукой.
— Твоя тоже дуется?
— Все они, видно, одним миром мазаны.
Мы поговорили немного о предстоящем отъезде и разошлись по комнатам.
За два часа до отхода парохода отъезжавшие, не сговариваясь, собрались на могиле Кобадзе. Сначала пришел я с Люсей, потом Истомин с женой и Приходько с девушкой (наконец-то ему удалось познакомиться!). Попозже — еще несколько летчиков — провожатые. Они принесли чемоданы Лобанова и Шатунова.
— А где же владельцы этого груза? — спросил Истомин Жанну.
— Сейчас должны подъехать.
— И точно, из-за поворота дороги показалась дежурная машина. В кузове ее стояли Николай, Михаил и Мокрушин. Мокрушин бросил на землю приставную самолетную лесенку, а потом спрыгнул сам. Лобанов подал ему корзину с подснежниками. Из кабины вышел Сливко. Он уезжал одновременно с нами — на курсы усовершенствования офицеров наведения. В руках майор держал легкий алюминиевый макет реактивного истребителя. Его отполированные поверхности ослепительно блестели в лучах предзакатного солнца.
— Пока Мокрушин устанавливал лесенку к обелиску и поднимался по ней, мы осмотрели макет самолета. Во всасывающем сопле его был установлен пропеллер. Внизу имелось гнездо с подшипником.
— Приняв от Сливко самолет, Мокрушин надел его на штырь, укрепленный на вершине обелиска. И тотчас же самолетик встал по ветру и загудел. Было похоже, что где-то высоко над головой пролетал перехватчик. Это было так неожиданно для всех нас.
— Ну вот, теперь Гиви всегда будет слышать музыку авиаторов, — негромко сказал Сливко и сел на лавочку.
— А откуда цветы? — спросили у Лобанова.
— Из лесу, вестимо.
Ребята положили цветы у подножия памятника и тоже сели.
Было тихо. Только протяжно гудела над головой турбина самолетика.
Кто-то щелкнул портсигаром, и другие полезли за папиросами, закурили, говорить ни о чем не хотелось.