— Тоже.
— Трудно мне будет без комэска.
— Ну полно! В твоем звене хорошие, сильные ребята. Я стал спрашивать, далеко ли продвинулись по плану боевой подготовки летчики в мое отсутствие.
Шатунов говорил, скупо, но метко охарактеризовывал каждого из летчиков.
— Впереди всех, конечно, Лобанов?
— Не сказал бы. Кольке теперь меньше доверяют. И этим у него пошатнули веру в себя. Осторожничать стал. Особенно когда заходит в хвост.
— Ну, это он обжегся на молоке, теперь дует на воду.
— И это возможно. Только, знаешь, осторожность — вещь хорошая, но… — он замолчал, и я понял, что скрывалось за этим «но». Был у нас в полку один осторожный летчик и способный, может быть, не менее, чем Лобанов. А вот теперь ходит в адъютантах.
«Надо его разубедить, — подумал я. — Но как? Попробуй сказать этому страшно мнительному парню, что он боится заходить в хвост. Обидится смертельно. А потом, при следующем же полете, сгоряча сунется в струю, и неизвестно, к чему это приведет». Мне всегда казалось, что удаль Лобанова немножко показная, рассчитанная на зрителей.
— На его месте и мы, возможно, опасались бы, — сказал я вслух. — Ему надо помочь, и скорее, пока осторожность такого рода не вошла в привычку.
Теперь я уже думал как командир звена. Почему-то вспомнилось, как я испугался однажды, потеряв ориентировку в воздухе. Об этом узнал Кобадзе, он быстро помог мне побороть замешательство, но все это без малейшего намека. И только позднее я узнал, что ему было известно мое состояние.
— Как ты поможешь ему? — спросил Михаил. — И, не дожидаясь ответа, предложил затащить его на спарке в хвост. Пусть убедится, что ничего страшного в струе нет. Ну потреплет немного самолет, может быть, даже вышвырнет разок, но Лобанов увидит, что попасть в струю не так уж и опасно.
Я усмехнулся:
— Это похоже на один из способов обучения плаванию. И не предусмотрено методикой.
Но так или иначе, а мы решили привести в исполнение затею Шатунова.
Спустя полчаса пришли Мокрушин с Брякиным. И сразу же вслед за ними — наш адъютант Пахоров.
— Ого, в нашем полку прибыло! — Он достал блокнот и поставил в нем галочку. — Ты приехал вовремя. «Слетай» завтра по третьему варианту. Половина людей в отпуске. Некого послать.
— Ладно, пиши.
Ребята заулыбались. Полеты в полку всегда планировались по двум вариантам — на простые и сложные метеоусловия. Третьим вариантом у нас называлось хождение в наряд: дежурным по части, по аэродрому, по полетам и т. п. Но каким-то чутьем я понял, что он пришел не за этим. И веселье у него было напускное. Когда речь снова зашла о новых самолетах, Пахоров заерзал на стуле, маленькие, ушедшие под лоб глаза его разгорелись, а руки не находили места.
— Ты что-то хотел сказать? — тихонько спросил я Пахорова.
— Потом, — он покосился на товарищей. — Я не знал, что они здесь.
Все это меня заинтриговало, и теперь я с нетерпением ждал ухода друзей.
— Ну, что у тебя, выкладывай! — сказал я Пахорову, как только закрылась за ними дверь.
— Понимаешь, какое дело… — он все еще мялся. — Как бы тебе сказать? Ну, в общем, я хочу снова перейти на летную работу. Она мне теперь снится каждую ночь. И только во сне я бываю счастлив. Возьмешь в свое звено? Все-таки я был у тебя ведомым…
— И неплохим ведомым, — сказал я. — Только как же с медицинской комиссией? Тебя же забраковали из-за сотрясения мозга.
Пахоров достал из портсигара папиросу, помял в пальцах, потом посмотрел на спящую на кровати дочку и сунул папиросу в карман.
— У меня не было сотрясения, — глухо сказал он.
— Выходит, врачи ошиблись в диагнозе?
— Да. Я сказал, что меня тошнило, но это неправда. Меня не тошнило.
Он замолчал, настороженно посматривая на меня из-под бровей.