— Нет, но это все равно для вас, потому что он не стоит вас. Он не может быть вашим мужем. И я знаю, вы не захотите сделать несчастие моего друга. Это была вспышка, минутное заблуждение, вы не могли любить дурного, ничтожного человека.
— Ради бога, не говорите мне про него дурно.
Пьер перебил ее.
— Наталья Ильинична, подумайте, счастье ваше и моего друга зависит от того, что вы решите. Еще не поздно.
Наташа усмехнулась ему: «Разве это может быть, и разве я думаю о Болконском, как он хочет?»
— Наталья Ильинична, он ничтожный, дурной…
— Он лучше всех вас, — опять перебила Наташа. — Если бы вы не мешали нам! Ах, боже мой, что это, что это? Соня, за что? Уйдите! — и она зарыдала с таким отчаянием, с которым оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной.
Пьер начал было говорить. Но она закричала:
— Уйдите, уйдите!
И тут только Пьерy всей душой стало жалко ее, и он понял, что она не виновата в том, что с ней сделали.
Пьер поехал в клуб. Никто ничего не знал, что делалось в душе Пьерa и в доме Ростовых. Все сидели по своим местам, играли, приветствовали его. Но Пьер не читал, не говорил и даже не ужинал.
— Где Анатолий Васильевич? — спросил он у швейцара, когда вернулся домой.
— Не приезжали. Им письмо принесли от Ростовых. Оставили.
— Сказать мне, когда приедут.
— Слушаю-с.
До поздней ночи Пьер, не ложась, как лев в клетке, ходил в своей комнате. И он не видал, как прошло время до третьего часа, когда камердинер пришел сказать, что Анатолий Васильевич приехали. Пьер остановился, чтоб перевести дыхание, и пошел к нему. Анатоль, до половины раздетый, сидел на диване; лакей стаскивал с него сапоги, а он держал в руках письмо Наташи и, улыбаясь, читал его. Он был красен, как всегда после попойки, но тверд языком и ногами и только икал. «Да, он прав, он прав», — думал Пьер, глядя на него. Пьер подошел и сел подле него.
— Вели ему уйти, — сказал он на лакея.
Лакей ушел.
— Я опять о том, — сказал Пьер. — Я бы желал знать…
— Зачем ты вмешиваешься? — спросил Анатоль. — Я тебе не скажу и не покажу.
— Я сожалею, мой милый, — сказал Пьер, — но необходимо, чтобы ты отдал мне это письмо. Это первое. — Он вырвал письмо, узнал почерк, скомкал, положил в рот и стал жевать.
Анатоль хотел возражать, но не успел этого сделать и, заметив состояние Пьерa, замолк. Пьер не дал ему договорить:
— Я не употреблю насилия, не бойтесь.
Он встал и взял на столе щипцы и стал судорожно гнуть и ломать их.
— Второе, ты должен уехать в эту же ночь, — сказал он, жуя бумагу и ломая.
— Но послушай, — сказал Анатоль, но робко.
— Это очень неучтиво с моей стороны, но не отсюда, не из моего дома ты должен уехать, а из Москвы и нынче. Да, да. Третье, ты никогда ни слова не должен говорить о том, что было между тобой и этой несчастной… и не должен ей попадаться на глаза.
Анатоль, нахмурясь и опустив глаза, молчал. И взглянул робко на Пьерa.
— Ты добрый, честный малый, — вдруг дрожащим голосом заговорил Пьер, отвечая на этот робкий взгляд. — Это должно. И я не стану говорить почему, но это должно, мой милый.
— Да отчего ты так? — сказал Анатоль.