Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы долго не спали. Они сидели, столпившись вокруг него, не спуская с него восторженно-влюбленных глаз, ловили каждое его слово, движение, взгляд. Старая графиня не выпускала его руку и всякую минуту целовала ее. Остальные спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему и дрались за то, кому принести ему чай, платок, трубку и…
На другое утро приезжие спали до десятого часа. В комнате их было душно, нечисто, в предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары с шпорами только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами.
— Эй, Гришка, трубку! — крикнул хриплый голос Денисова. — Ростов, вставай!
Николай, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.
— А что, поздно? — И в то же время он услыхал в соседней комнате шуршанье свежих платьев, шепот девичьих свежих голосов, и в чуть растворенную дверь ему мелькнуло что-то розовое, ленты, черные волоса, белые лица и плечи. Это были Наташа с Соней, которые пришли наведаться, не встал ли Ростов.
— Вставай, Коко! — послышался голос Наташи.
— Полно, что ты, — шептала Соня.
— Это твоя сабля? — кричал Петя. — Я взойду, — и он отворил дверь.
Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, за помощью оглядываясь на товарища. Дверь опять затворилась, и опять у нее послышались шаги и лепетанье.
— Коко, иди, выходи в халате сюда, — кричала Наташа.
Ростов вышел.
— А вы свеженькие, умытые, нарядные какие, — сказал он.
— Моя, моя, — отвечал он Пете, пристававшему с вопросом о сабле.
Когда Николай вышел, Соня убежала, а Наташа, схватив его за руку, повела в соседнюю комнату.
— Это Соня убежала? — спросил Николай.
— Да, она такая смешная. Ты ей рад?
— Да, разумеется.
— Нет, очень рад?
— Очень рад.
— Нет, ты мне скажи. Ну поди сюда, садись.
Она усадила его и села подле него, разглядывая его со всех сторон, и смеялась при всяком слове, видимо, не в силах спокойно удерживать своей радости.
— Ах, как хорошо, — говорила она, — Отлично. Послушай!
— Отчего ты меня спрашиваешь, рад ли я Соне, — спросил Николай, чувствуя, как под влиянием этих жарких лучей любви в первый раз через полгода в душе его и на лице распускалась та детская и чистая улыбка, которой он ни разу не улыбался, с тех пор как выехал из дома. Наташа не отвечала на его вопрос.
— Нет, послушай, — сказала она. — ты теперь ведь совсем мужчина? — сказала она. — Я ужасно рада, что ты мой брат. И все вы такие. — Она тронула его усы. — Мне хочется знать, какие вы. Такие ли, как мы?
— Отчего ты спрашивала…
— Да это целая история! Как ты будешь говорить с Соней? — «ты» или «вы»?
— Как случится, — сказал Николай.
— Говори ей вы, пожалуйста, я тебе после скажу.
— Да что же?
— Ну, я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг. Такой друг, что я руку сожгу за нее. Вот посмотри. — Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, костлявой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальным платьем), она показала красную метину. — Это я сожгла, чтоб показать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне да и прижала.