— Он не прав. Мои таланты невелики, но ни один талант не будет растрачен зря, если только его обладатель не предпочтет держать его под спудом. Помни это, когда речь идет о твоих собственных талантах, Ребекка. Быть может, люди не оценят их по достоинству, но таланты могут поддерживать, утешать, вдохновлять там и тогда, где и когда ты меньше всего этого ожидаешь. Наполненный доверху стакан, содержимое которого переливается через край, увлажняет землю вокруг себя.
— Вы слышали о «Розе радости»? — спросила Ребекка после долгого молчания.
— Да, конечно; откуда ты знаешь о ней?
— Я видела ее на обложке книги в библиотеке.
— Я видела ее и под обложкой книги в библиотеке, — улыбнулась мисс Максвелл. — Это из Эмерсона,[37] но боюсь, ты еще недостаточно взрослая для такой книги, Ребекка, а «Роза радости» — одна из тех вещей, которые не поддаются объяснению.
— О, попробуйте объяснить, дорогая мисс Максвелл! — умоляла Ребекка. — Может быть, если я хорошенько подумаю, я смогу угадать, что это значит.
— «В реальности — этом мучительном царстве времени и случая — существуют Забота, Бедствие и Печаль; с мыслью об Идеале появляется в ней неугасимое бурное веселье — Роза радости, вокруг которой поют все музы», — процитировала мисс Максвелл.
Ребекка повторяла эти слова снова и снова, пока не выучила наизусть. Потом она сказала:
— Я не хочу показаться самоуверенной, но я почти убеждена, что понимаю это, мисс Максвелл. Быть может, не совсем, потому что это запутанно и сложно, но немного, вполне достаточно, чтобы развить эту мысль. Так бывает, когда прекрасная фигура галопом промчится мимо вас на лошади: вы так удивлены, ваши глаза движутся так медленно, что вы не можете как следует разглядеть ее, но вы поймали мельком ее очертания, когда она пронеслась мимо, и знаете, что она прекрасна. Все решено: мое сочинение будет называться «Роза радости». Я сейчас решила. У меня еще нет ни начала, ни середины, но конец, я знаю, будет волнующим. Что-нибудь такое… дайте подумать:
А теперь я хочу укутать вас шалью, подложить вам под голову хвойную подушку, и, пока вы спите, я спущусь на берег и напишу для вас сказку. Я буду «предполагать» разные вещи, как мы это с вами всегда делаем. Моя история летит далеко-далеко, в будущее, и в ней случается то прекрасное, что, возможно, никогда не происходит в действительности. И все же кое-что из этого прекрасного произойдет, вот увидите. И тогда вы достанете из вашего стола эту сказку и вспомните Ребекку.
«Интересно, почему они, эти юные, всегда выбирают темы, которые потребовали бы максимального напряжения сил от самого великого писателя? — думала мисс Максвелл, пытаясь уснуть. — Их ослепляет, увлекает, захватывает величие темы или они воображают, что могут справиться с ней? Бедные, наивные создания, впрягающие звезды в свои игрушечные повозки![38] А как прелестно это наивное создание выглядит под своим новым зонтиком!»
Зонтик был подарком Адама Ладда. Он ехал по улицам Бостона в один из холодных весенних дней, когда природа и модницы обнадеживают, но надежды кажутся далекими от осуществления. Неожиданно его поразил вид розового зонтика в витрине одного из магазинов, весело сигналящего прохожему и заставляющего его помечтать о сиянии летнего солнца. Он напомнил Адаму яблоню в цвету — глубокого розового цвета ткань, белая подкладка и пушистый, обшитый бахромой край из розовых и кремовых нитей, нависающий над зеленой ручкой. Он сразу вспомнил одно из ранних признаний Ребекки — маленький розовый зонтик, позволивший ей единственный раз заглянуть в веселый мир моды и красоты, которого ее детство почти не знало, и ее поклонение этому хрупкому предмету, и его трагический и жертвенный конец. Он зашел в магазин, купил эту дорогую безделушку и тут же отправил ее с нарочным в Уэйрхем, и ни единое сомнение в уместности такого поступка не зародилось в его мужском уме. Он представлял только выражение радости в глазах Ребекки и красивую посадку ее головы под этим нежно-розовым балдахином. Было, пожалуй, немного затруднительно вернуться час спустя и купить голубой зонтик для Эммы-Джейн Перкинс; ему казалось все более трудным, по мере того как шли годы, вспоминать о ее существовании в каждом надлежащем случае.
Вот сказка Ребекки, записанная на следующий день и отданная Эмили Максвелл, когда та собиралась идти в свою комнату спать. Она прочла ее со слезами на глазах и затем послала Адаму Ладду с мыслью о том, что и ему причитается его доля и что он заслуживает возможности бросить мимолетный взгляд на создание расцветающей фантазии девочки и узнать о ее благодарном юном сердце.
Глава 26 За чашкой чая
Летний семестр в Уэйрхеме закончился, и Хальда Мизерв, Дик Картер и Лизинг Перкинс завершили учебу, оставив Ребекку и Эмму-Джейн представлять в семинарии Риверборо в следующем году.
Из Льюистона домой с коротким визитом приехала Делия Уикс, и миссис Робинсон решила отметить это радостное событие небольшой вечеринкой в узком кругу. День для этого был выбран не случайно — и земляника созрела, и нашелся петушок, которого пора было зарезать. Миссис Робинсон объяснила все это своему мужу и попросила его пообедать на верстаке в сарае, так как вечеринка предполагалась чисто женская.
— Хорошо. Я ничего не потеряю, — сказал мистер Робинсон. — Дай мне бобов — это все, о чем я прошу. Когда петушка «пора зарезать», я предпочитаю, чтобы его ел кто-нибудь другой — не я!
Миссис Робинсон принимала гостей только раз или два в году и обычно чувствовала себя совершенно обессиленной в течение нескольких дней после этого — борьба между гордостью и скупостью требовала слишком большого напряжения сил. Чтобы поддержать ее репутацию в обществе, необходимо было «хорошо накрыть на стол», но мысль о разорительности этой затеи мучила ее с того момента, когда она начинала замешивать «мраморный» торт, и до момента, когда угощение появлялось на столе.
Петух с самого утра кипел на медленном огне, но такова была сила его сопротивления, что его формы оставались такими же красивыми и твердыми, какими были они, когда его опускали в кастрюлю.
— Он не собирается сдаваться, — сказала Элис, с беспокойством заглядывая под крышку, — и выглядит как пугало!
— Посмотрим, сдастся он или нет, когда я подойду к нему с острым ножом, — ответила ей мать, — а что до его вида, тарелка подливки придает старым петухам совсем другой вид, и я положу клецки вокруг по краю блюда: они ужасно сытные, хотя и не очень хороши с вареной курицей.
Петух действительно выглядел очень внушительно в своем бордюре из клецок, когда Элис внесла его в столовую, и по этому поводу было высказано много комплиментов. Впрочем, хор восхищения тут же умолк, когда дамы начали есть птицу.
— Я рада, Делия, что ты поправилась как раз к выпускному вечеру Хальды, — сказала миссис Мизерв, которая сидела в конце стола и накладывала на тарелки курицу, в то время как миссис Робинсон разливала кофе на другом конце.
Миссис Мизерв была наиболее подходящей матерью для Хальды, так как считалась самой модной особой в Риверборо. Плохое здоровье и наряды были для нее излюбленной темой разговоров. Ходили слухи, что ее искусно завитая фальшивая челка-накладка стоила пять долларов и что ее дважды в год отправляли к мастеру в Портленд, чтобы завить и уложить заново; хотя в подобных случаях крайне трудно установить точные факты, и добросовестный историк всегда предпочитает предупредить слишком доверчивого читателя не принимать за святую истину то, что может быть ее самым низменным извращением. Если же обратиться к внешности миссис Мизерв, то не искали ли вы когда-нибудь, в более ранние годы, приятного общества кухарки и не вертелись ли вы вокруг кухонного стола, пока она раскатывала сахарную имбирную коврижку? Быть может, тогда, в какой-нибудь редкий момент дружеского расположения, она сделала для вас из теста портрет некоей леди, ловко вырезав овал своим кондитерским ножом и затем придав ему сходство с человеком тем, что воткнула две черные смородины вместо глаз. Только вызовите в памяти лицо этой леди из имбирной коврижки, и вы получите точный портрет матери Хальды — миссис Питер Мизерв, как ее обычно называли, ибо в Риверборо было и несколько других миссис Мизерв.
— Как тебе понравилось платье Хальды, Делия? — спросила она, щелкая резинкой своего черного гагатового браслета, что было ее неприятной привычкой.
— Мое мнение — что оно было красивее всех, — ответила Делия, — а ее сочинение — просто превосходное. Единственное занятное из всех, и читала она так громко и отчетливо, что мы ни слова не пропустили; большинство девочек мямлили так, словно у них каша во рту.
— Это сочинение она написала на конкурс Адама Ладда, — объяснила миссис Мизерв, — и говорят, она вышла бы первой, а не четвертой, если бы выбрала другую тему. Там, в комиссии, были три священника и три дьякона, и вполне естественно, что они предпочитали серьезные сочинения, а ее было слишком веселым, чтобы им понравиться.
Темой, вдохновившей Хальду, была «Мальчики», и она несомненно обладала запасом знаний и опытом, которые позволили ей писать в высшей степени умно о выбранном предмете. Сочинение имело огромный успех у публики, которая получила удовольствие от довольно плоских шуток и каламбуров, какими оно блистало; однако, судя с чисто литературной точки зрения, оно оставляло желать лучшего.
— Сочинение Ребекки не читали вслух, а то, которое получило премию на конкурсе среди мальчиков, читали. Почему это? — спросила миссис Робинсон.
— Потому что она не выпускница, — объяснила миссис Кобб, — и не принимала участия в церемонии. Оно будет напечатано вместе с сочинением Херберта Данна в школьной газете.
[37] Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский поэт и философ.
[38] Выражение «Впряги звезду в свою повозку» (поставь себе высокую цель, задайся честолюбивой мечтой) создано Р. У. Эмерсоном.