История Кореи. Том 1. С древнейших времен до 1904 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако, в отличие от Европы, на перенаселенном Корейском полуострове феодальная раздробленность серьезно угрожала основному производственному процессу — интенсивному земледелию, основанному на ирригации. В итоге, к концу X в. раннегосударственная модель — баланс между землевладельческими и государственными интересами — оказалась воспроизведенной в обществе Корё, но уже на качественно совершенно другом, более высоком и сложном уровне. С одной стороны, крупное и среднее привилегированное землевладельческое («аристократическое») сословие стало гораздо шире, в его составе появились разнообразные субстраты. Периоды нестабильности (десятилетия после военного мятежа 1170 гг., время монгольского нашествия) давали возможность порой даже выходцам из самых низов общества (рабов) обзавестись землей и «аристократическим» статусом. С другой стороны, значительно сложнее стал и государственный аппарат, более похожий на китайские образцы. Формирование бюрократии по меритократическому принципу («за заслуги и таланты» — через государственные экзамены) повышало социальную мобильность прежде всего внутри господствующего сословия — на высшие должности мог претендовать, при определенных личных качествах, даже небогатый провинциальный землевладелец. Эта модель была закреплена, усложнена и развита в чосонском обществе. Гарантировав землевладельческой элите (янбанам) ее собственность и привилегии и жестко ограничив все возможности социального роста для свободных общинников, правители раннего Чосона в XV в. укрепили и усложнили государственный аппарат до уровня, достигнутого во всем мире в тот период лишь Минским Китаем. В результате общество стабилизировалось. С конца XV в. Корея практически не знала сепаратистских мятежей, и даже дворцовые перевороты были относительно редки: разветвленная и рациональная административная система давала практически всем членам господствующего сословия в той или иной степени возможности для участия в общественной и политической жизни. Одно из самых стабильных и хорошо управляемых обществ тогдашнего мира, Корея отличалась очень высоким уровнем грамотности, образования и здравоохранения. В то же время «корейская модель» практически не оставляла пространства для серьезного развития товарно-денежных отношений — привилегированная корпорация землевладельцев-чиновников разными путями (налоги, арендная плата за землю, вымогательство, и т. д.) экспроприировала у непосредственных производителей практически весь прибавочный продукт, в то же время совершенно не используя его для целей капиталистического накопления. Модель, к тому же сцементированная идеализировавшей натуральное хозяйство неоконфуцианской идеологией, была слишком стабильна для того, чтобы позволить произойти каким-либо серьезным переменам в производственных отношениях. Прогресс в сельском хозяйстве и развитие торговли в XVIII–XIX вв. стимулировали коррупцию и вымогательство, которые в итоге в значительной степени свели на нет положительные подвижки в экономике. Корея не являлась «феодальным» обществом, развивавшемся по направлению к «капитализму». Если вооруженная интервенция империалистических держав в конце XIX в. не включила бы Корею в мировую капиталистическую экономику, административный хаос и кризис были бы, скорее всего, преодолены через основание новой династии, в которой «корейская модель» — корпоративное господство землевладельцев-чиновников над свободными общинниками — вышла бы на качественно новый уровень. Возможно, что в очень далекой перспективе эта модель могла привести к развитию товарно-денежных отношений и формированию капиталистического общества. Однако в реальном историческом времени этот потенциал традиционного корейского общества значительного развития не получил.

Различаясь в характеристике социальной структуры традиционной Кореи, историографические традиции Южной и Северной Кореи в то же время похожи друг на друга утверждением, что «корейский народ», «субъект корейской истории», сформировался якобы уже в древности. Если северокорейские историки возводят формирование «гомогенной корейской нации» уже ко временам Древнего Чосона (а в последнее время — вообще чуть ли не к палеолиту), то даже те южнокорейские специалисты, которые справедливо указывают на значительные различия в этнокультурных комплексах Пэкче, Когурё и Силла, часто утверждают, что в период Объединенного Силла якобы произошла уже «гомогенизация» подчиненного силласким правителям населения. Утверждения подобного характера, однако, весьма спорны — источники показывают, что вплоть до конца этого периода потомки подданных Когурё и Пэкче упрямо считали себя именно когурёсцами и пэкчесцами. Крайне сложным является и вопрос о «гомогенизации» населения в период Коре. С одной стороны, формирование общего этнокультурного самосознания, которое очень условно можно назвать «протонациональным», было ускорено общенародной борьбой с монгольскими завоевателями. С другой стороны, однако, сепаратистские мятежи под лозунгом, скажем, восстановления государства Силла, случались и в этот период. О формировании более или менее гомогенного общекорейского правящего сословия можно, по-видимому, говорить лишь в применении к XV в. — периоду общей стабилизации в политическом, социальном и культурном отношении. В то же время, несмотря на то, что изобретение корейского алфавита облегчило проникновение конфуцианских норм в простонародную среду, простолюдины различных уездов и провинций оставались, в условиях натуральной экономики, практически изолированными друг от друга. Мышление господствующего слоя — хотя он и был относительно гомогенным в культурном отношении — до самого конца чосонского периода основывалось на сословных конфуцианских, но не «национальных» ценностях. Горизонт же простолюдинов — на которых конфуцианская идеология также оказывала немалое влияние — был ограничен рамками «своего» села или района. В этом смысле, нельзя забывать, что в данной работе мы именуем подданных традиционных династий Корейского полуострова «корейцами» лишь условно: те элементы «протонационального» сознания, что существовали в развитом классовом обществе Корейского полуострова, все равно оставались вторичны по отношению к сословной этике или региональной идентичности.

Часть 1.

Доисторическое прошлое Корейского полуострова. Древние протокорейские культуры (до объединения Корейского полуострова в VII в. н. э.)

Глава 1.

Проблема палеолита на Корейском полуострове

Начало изучению палеолита на Дальнем Востоке было положено в начале 20-х гг. XX в., когда европейские исследователи (и среди них — знаменитый католический философ П.Тейяр де Шарден) впервые обнаружили палеолитические орудия в пров. Ганьсу, а затем и останки палеолитического человека (впоследствии названного «пекинским человеком», или «синантропом» — «китайским человеком») на стоянке Чжоукоудянь близ Пекина. Уже к концу 30-х гг. результаты раскопок этой стоянки показали, что первобытные люди (принадлежавшие к виду Homo erectus — «людям прямоходящим») обитали на территории нынешнего Китая, по меньшей мере, около 500–400 тыс. лет назад, в эпоху раннего палеолита. Встал закономерный вопрос — не существовал ли палеолит и на соседнем Корейском полуострове?

Ответ на этот вопрос могли дать остатки палеолитических орудий труда и окаменелостей, обнаруженные японскими экспедициями в 1933-34 гг. В результате палеозоологического и археологического анализа находок уже в 1939-40 гг. стали раздаваться предположения о том, что они относятся к древнекаменному веку (эту идею высказал, в частности, известный японский археолог Наора Нобуо). Однако подобная гипотеза не отвечала идеологическим запросам тогдашних колониальных хозяев полуострова, японцев, — получалось, что Корея, которую они привыкли считать «отсталой» страной, «облагодетельствованной» «братской помощью» Японской империи, имела палеолит, который отсутствовал в Японии (позже, после войны, палеолитические стоянки были обнаружены и в Японии). Историческая истина была принесена в жертву националистическому самолюбию, и подробное исследование корейского палеолита было отложено на долгие годы. Лишь после того, как в уже освобожденной от японского ига Корее были почти одновременно обнаружены позднепалеолитические рубила и резцы на Севере в 1962–1963 гг. (стоянка Кульпхори, уезд Унги, пров. Сев. Хамгён) и раннепалеолитические орудия на Юге в 1964 г. (стоянка Сокчанни, уезд Конджу, пров. Юж. Чхунчхон), палеолитический период был включен в общепринятую систему периодизации корейской истории.

Как считается сейчас, хронологически корейский палеолит «стартовал» несколько раньше, чем известный по материалам стоянок Хосино и Содзудай японский палеолит (самые ранние слои которого датируются примерно 50–40 тысячелетиями до н. э.) — около 400 тыс. лет назад. Раскопки самой древней пещерной палеолитической стоянки Севера, Комынмору (или Хыгури) в уезде Санвон (пров. Юж. Пхёнан, 40 км к югу от Пхеньяна), дали сравнительно немного находок палеолитических орудий — одно ядрище, напоминающее «классическое» каменное ручное рубило, и пять грубых, неретушированных камней, использование которых древними людьми вызывает сомнения у ряда ученых. Зато богатым оказался «урожай» находок для палеозоологов и палеоботаников — из пещеры были извлечены окаменевшие кости носорогов, бизонов, слонов и пещерных медведей, давшие ученым бесценную информацию о фауне времен палеолита на полуострове. Как оказалось, она обнаруживает значительное сходство с экологической средой, в которой существовали палеолитические насельники стоянки Чжоукоудянь в Китае. Типичными для раннего палеолита Северной Кореи считаются орудия, найденные при раскопках стоянки Кульпхори — каменные скребки, резцы, чопперы, кремневые отщепные орудия. Похожий набор орудий был обнаружен также в пяти километрах, на стоянке Токсан. Техника изготовления этих орудий сводилась в основном к отделению порфиритовым отбойником мелких отщепов от куска кремня, положенного на порфиритовую же «наковальню». Первобытные люди жили в Кульпхори на протяжении достаточно долгого периода времени (приблизительно до 40 тысячелетия до н. э.), и каменные орудия постепенно совершенствовались, становились более легкими и тщательно оттесанными.

Кто населял территорию нынешней Северной Кореи в древнекаменном веке? Вопрос о раннепалеолитических (400–150 тыс. лет назад) насельниках Северной Кореи пока не прояснен до конца, но несколько находок останков среднепалеолитических (150-40 тыс. лет назад) обитателей северной части полуострова получили широкую известность. Так, в 1972 г. в пещере на горе Сынни («Победная») в уезде Токчхон пров. Юж. Пхёнан были обнаружены часть нижней челюсти и ключица, предположительно принадлежавшие неандертальцу — представителю ископаемого вида Homo Neanderthalensis (населявшего, как известно значительную часть Старого Света 150-40 тыс. лет назад). Следы окаменевших растений, обнаруженные вместе с этими останками, позволяют датировать находку периодом Рисс-Вюрмского межледниковья — последнего известного нам периода между оледенениями. В пещере Тэхёндон (г. Пхеньян, район Ёкпхо) был обнаружен скелет мальчика, представляющий промежуточный этап эволюции древних насельников северной Кореи — от раннепалеолитического вида Homo Erectus («Человек прямоходящий») к неандертальцу. Другие находки из этой пещеры включали лобную кость и надглазную дугу неандертальца. Пещера Мандалли (недалеко от Пхеньяна) содержит останки, принадлежавшие, скорее всего, уже «человеку разумному» — позднепалеолитическому представителю вида Homo sapiens. Таким образом, находки останков палеолитического человека в северной Корее дают определенное представление о биологической эволюции обитателей северной части полуострова, по крайней мере, в среднем и позднем палеолите.

Из южнокорейских палеолитических памятников «классическим» считается Сокчанни (исследовалась в 1964-72 гг.). Корейские исследователи выделяют двенадцать культурных слоев в материалах раскопок, относя древнейшие шесть слоев к раннему палеолиту и определяя находки как кварцевые чопперы и ручные рубила. В то же время, ряд зарубежных исследователей не считает 1–6 слои «культурными» и подвергает серьезному сомнению факт искусственной обработки содержавшихся в них каменных находок. Действительно, грубая форма и отсутствие ясных признаков обработанности делает сложным причисление находок из предположительно древнейших палеолитических слоев Сокчанни к орудиям труда. В слоях, относимых к среднему и позднему палеолиту (7-12), встречаются характерные скребки и резцы из кремня, риолита и порфира, а также клиновидные нуклеусы, известные по раскопкам позднепалеолитических стоянок Сибири.

Другая интересная палеолитическая стоянка Южной Кореи, Чонгонни (уезд Ёнчхон пров. Кёнги), была случайно обнаружена американскими военными в 1978 г. и затем подробно исследована в 1979–1983 гг. Вулканический базальт, покрывающий территорию стоянки, затвердел приблизительно 270 тыс. лет назад, и после этого, т. е. уже в раннем палеолите, началось заселение этих мест человеком. Международную известность этой стоянке принесла находка четырех кремневых рубил из крупных отщепов с двусторонней обработкой, с заметным, хотя и притуплённым острием (рабочим краем) посередине. При всей грубости отделки этих рубил (сохранении естественной «коры» камня на верхней, нерабочей, поверхности, тупом угле обтеса рабочей поверхности и т. д.), находка опровергает сложившееся в мировой археологии с конца 40-х гг. мнение об отсутствии ашельской (типичной для раннепалеолитической Африки и Европы) технологии изготовления кремневых ручных рубил на Дальнем Востоке и соответственной «культурной отсталости» Восточной Азии в раннем палеолите. Интересны и найденные в Чонгонни раннепалеолитические скребки, сильно напоминающие аналогичные орудия, связанные с раннепалеолитической техникой леваллуа в Европе, но с менее четкой и дробной ретушью — ретуширование производилось, скорее всего, тяжелым камнем-отбойником. Большое количество находок (1126) дает основание предположить, что стоянка была мастерской древне-каменного века.

Рис. 1. Ручной каменный топор корейского палеолита (пещера Кымгуль, уезд Танян, пров. Сев. Чхунчхон)

Отсутствие останков человека и животных среди находок в Чонгонни восполняется обнаружением большого количества окаменелых костей животных (мускусный олень, тигр, пещерный медведь, и т. д.) в пещере Ёнгуль (деревня Чоммаль, уезд Чевон пров. Сев. Чхунчхон) и почти полного скелета семилетнего ребенка в пещере Хынсу у горы Турубон (уезд Чхонвон, пров. Сев. Чхунчхон). Скелет — погребенный вместе с рядом каменных орудий — относится к среднепалеолитическому периоду. В другой пещере у той же горы Турубон были обнаружены кости гигантской макаки (ныне вымершей), известной также по раскопкам в Чжоукоудянь. Это говорит о значительном сходстве доисторической фауны Китая и Кореи.

Вопрос о существовании ритуала и искусства в позднепалеолитический период в Корее пока что не решен окончательно. Ряд корейских ученых считает некоторые из обнаруженных при раскопках позднепалеолитических стоянок костей предметами искусства. Однако эти теории вызывают серьезные возражения западных археологов, отрицающих наличие каких бы то не было следов художественной обработки. Некоторые комбинации медвежьих и оленьих костей, обнаруженные в корейских палеолитических пещерах, намекают на ритуальное поведение, но точных доказательств пока нет.

Из недавно исследованных позднепалеолитических стоянок Южной Кореи наиболее известна открытая стоянка Суянгэ (уезд Танян, пров. Сев. Чхунчхон), обнаруженная в ходе подготовки к строительству дамбы и исследованная в 1982–1985 гг. Как выяснилось, эти места были заселены уже в среднем палеолите, но большая часть находок относится к позднему палеолиту — каменные ножи вытянутой прямоугольной формы, продолговатые и клювовидные скребки, небольшие (4,5–4,6 см) наконечники метательных орудий с черешком (насаживавшиеся, по-видимому, на древко; см. рис. 2) и множество «заготовок» для изготовления т. н. микролитов (мелких ретушированных каменных орудий). Находки большого количества недообработанного материала, каменных «наковален» и отбойников показывают, что здесь находилась мастерская древнекаменного века. Найдены были также и остатки палеолитического жилья — очажные камни и столбовые ямки от опорных столбов кровли, поддерживавших крышу полуземлянки. Приблизительная датировка памятника — около 20-го тысячелетия до н. э.

Вопрос о корейском мезолите (среднекаменном веке) — периоде, характеризуемом обычно широким распространением мелких ретушированных каменных изделий и началом одомашнения животных, — пока окончательно не решен. К мезолиту (12-6 тыс. лет до н. э.) относят иногда большие (до 500 орудий) скопления мелких каменных изделий, находимые в пров. Канвон, а также один из слоев пещеры Ёнгуль (в основном скребки и ножи), датируемый приблизительно 11-м тысячелетием до н. э.

Рис. 2. Каменные наконечники метательных орудий с черешком (стоянка Суянгэ).

Самым сложным и запутанным является вопрос о связях между палеолитическими насельниками Кореи, Китая и Японии, и о преемственности между позднепалеолитическими и хронологически следующими за ними неолитическими культурами Корейского полуострова. Раннепалеолитические насельники Кореи (самые ранние обитатели стоянок Кульпхо, Сокчанни и Чонгонни) связываются иногда по типу материальной культуры с синантропами (первыми обитателями стоянки Чжоукоудянь), но эта гипотеза вызывает у некоторых ученых возражения. Сходство раннепалеолитических находок российского Дальнего Востока, Северного Китая, Кореи и Японии подталкивает к предположению, что Япония (тогда еще соединенная с континентом сухопутным «мостиком») была заселена в раннем палеолите несколькими волнами Homo Erectus, двигавшимися с северо-запада на юго-восток — из Сибири и Дальнего Востока через современную Маньчжурию в Корею и Японию. Впрочем, относительная малочисленность раннепалеолитических находок пока не позволяет утверждать что-то с уверенностью. Среднепалеолитические комплексы Кореи, в которых доминируют кремневые ручные рубила, привязывают к культуре динцунь (пров. Шаньси, КНР), демонстрирующей определенные мустьерские характеристики, и ордосской культуре среднего и позднего палеолита. Складывание современного человеческого физического типа и отчетливое выделение монголоидных расовых признаков у древних обитателей Дальнего Востока приходится на период позднего палеолита. Корейские материалы этого периода часто сопоставляются с современными им изделиями из Внутренней Монголии и Маньчжурии, а также редкими позднепалеолитическими культурами Японии — ивадзаки (Хонсю) и юбецу (Хоккайдо). По-видимому, насельники Северо-Восточной Азии этого периода уже демонстрировали характерные признаки континентальных монголоидов — депигментацию, крупные абсолютные размеры лица, ослабление его горизонтальной профилировки, и т. д. На вопрос о том, можно ли считать позднепалеолитических Homo Sapiens Корейского полуострова предками современных корейцев, современная северокорейская историография отвечает однозначно положительно, — подчеркивая, таким образом, «гомогенность» корейского народа, его «исконную связь» с нынешней территорией обитания. В то же время южнокорейские историки традиционно подходили к этой проблеме более осторожно, упирая на решающую роль неолитических и более поздних миграций в формировании корейского этноса. В последнее время новое поколение южнокорейских ученых, подвергая законному сомнению утверждения северокорейской историографии о «физической преемственности» обитателей позднепалеолитической пещеры Мандалли и современных корейцев, пытается, тем не менее, проследить сходные черты в материальной культуре позднего палеолита и раннего неолита и все же в какой-то мере «привязать» более поздних насельников полуострова к палеолитическим культурным истокам.

Глава 2.

Неолит Корейского полуострова (V тыс. — X в. до н. э.)

Неолит (новокаменный век) — эпоха в человеческой истории, относящаяся к геологическому периоду голоцена (послеледниковья), наступившему после конца последнего (вюрмского) оледенения приблизительно 12–10 тыс. лет назад. Этот период характеризуется резким потеплением климата, значительным повышением уровня морей в связи с таянием ледников, затоплением части суши, вымиранием многих крупных представителей ледниковой фауны, и т. д. Именно в этот период оформились геотектонические и географические очертания Восточной Азии, в той форме, как мы знаем их сегодня — в частности, Япония окончательно стала островом в связи с затоплением связывавших ее с континентом перешейков. Вымирание крупных животных (в частности, мамонтов) и быстрый рост населения в улучшившихся природно-климатических условиях заставили людей голоцена искать новые источники пищи, способные дополнить уменьшающуюся добычу от охоты. В результате, первоначально как «побочное ответвление» собирательства, возникло и стало развиваться земледелие (примерно 10 тыс. лет назад на Ближнем Востоке, приблизительно тогда же — в северном Китае). Несколько ранее было положено начало одомашниванию животных — собаки и овцы (примерно 10 500 лет назад, Ближний Восток). Задача сохранения излишков зерна и мяса от порчи начала решаться с изобретением керамики — другим важным признаком наступления неолитического периода. Одомашнивание растений и животных означало коренной перелом в человеческом хозяйстве. От собирания пищи человек перешел к ее производству, получив также возможность хранить излишки и впоследствии перераспределять их. Резкое увеличение производительных сил общества («неолитическая революция») дало стимул к развитию обмена, а значит, и к более активной культурной диффузии, к постепенному складыванию культурно гомогенных областей и регионов. Земледельцы, в отличие от палеолитических охотников, имели возможность вести более или менее оседлую жизнь, создавать крупные поселения. Кроме того, в обществе постепенно стали выделяться группы, отвечающие за распоряжение излишками, их перераспределение и обмен — прообраз правящих слоев классового общества в будущем. В целом неолитическая культура характеризуется как доклассовая. Неолитические люди жили, по-видимому, еще в относительно эгалитарном обществе, не знавшем, в частности, масштабных вооруженных стычек и конфликтов. Однако наличие излишков, концентрировавшихся в центрах неолитического обмена — «протогородах» (таких, как известное городище Чатал-Гуюк в Малой Азии) уже стимулировало выделение вооруженного насилия в особый и жизненно важный род человеческой деятельности. Большие поселения начинают обноситься стенами, в неолитических «некрополях» появляются массовые захоронения людей, погибших насильственной смертью. В области производства орудий труда неолит характеризуется переходом к шлифовке и полированию каменных орудий и широким распространением плоских плечиковых топоров (необходимых первобытным людям прежде всего для заготовки топлива — рубки деревьев и кустов). Как считается, неолит завершается с началом использования металлических украшений и орудий труда — в V тыс. до н. э. на Среднем Востоке, IV тыс. до н. э. в Египте и самом конце III тыс. до н. э. в Китае.

Во всемирной истории в целом неолит характеризуется как период развития первобытного земледелия, скотоводства и керамического производства. В принципе, эти характеристики распространяются, с определенными поправками, и на неолит Дальнего Востока в целом. Неолитической культуре яншао (долина Хуанхэ, V–III тыс. до н. э.) в Китае была уже известна керамика. При всей сильной зависимости людей яншао от рыболовства, они занимались уже выращиванием проса и разведением свиней и собак. В то же время, обитатели неолитической Японии (культура дзёмон — «веревочной керамики»; X тыс. — III в. до н. э.) познакомились с керамикой очень рано (X тыс. до н. э.), но, занимаясь в основном собирательством и рыболовством (и в меньшей степени охотой), перешли к интенсивному земледелию (рисоводству) очень поздно — только в I тыс. до н. э. (хотя эпизодическая доместикация ряда злаков угадывается уже по материалам сер. IV тыс. до н. э.). В Корее, как и в Японии, приход неолита знаменуется появлением керамики и шлифованных каменных орудий (V тыс. до н. э.), но не развитием земледелия. Земледелие — выращивание проса — пришло в Корею относительно поздно (III тыс. до н. э.) и основным признаком корейского неолита не считается. Первоначально корейский неолит определялся как «культура гребенчатой керамики» — по типичному для многих корейских керамических изделий эпохи неолита узору, наносившемуся инструментом типа гребенки, который и оставлял характерные оттиски. Однако сейчас, с открытием других разновидностей корейской неолитической керамики, представляется более точным определить корейский неолит прежде всего как эпоху, начавшуюся с появлением керамики (начало V тыс. до н. э.) и закончившуюся с массовым изготовлением гладкой (неорнаментированной) керамики и переходом к обработке металла в начале I тыс. до н. э. Подобные особенности корейского и японского неолита связаны как с типологической принадлежностью этих культур к северному, «сибирскому» ареалу, характеризовавшемуся преимущественным развитием рыболовства и охоты (см. ниже), так и с природными условиями Корейского полуострова и Японских островов — «открытость» морям с теплыми течениями (Куросио и т. д.) и, соответственно, обильной съедобной фауной. Также следует сразу отменить, что, в отличие от неолитических (раннеземледельческих) обществ Ближнего Востока или Средиземноморья, отличавшихся значительным размером излишков и, соответственно, определенной степенью межобщинной и внутриобщинной дифференциации (т. е. появлением богатых общин и «сильных семей»), и страдавших уже от межобщинных вооруженных столкновений, корейскому неолиту серьезное социальное расслоение и заметное вооруженное насилие не были свойственны. Причина проста — примитивное земледельческо-рыболовческое хозяйство без значительной роли скотоводства (отличавшей, как известно, неолитический Ближний Восток) не давало излишков, достаточных для освобождения верхушки общества от физического труда и делавших рентабельной организацию грабительских военных экспедиций.

Исследование неолита на территории Корейского полуострова было начато японскими учеными после аннексии Кореи (1910 г.). В 1916 г. Тории Рюдзо (впоследствии прославившийся своими исследованиями корейских дольменов) начал изучение неолитической раковинной кучи на о. Сидо (напротив Инчхона, у побережья Желтого моря). В 1925–1932 гг. несколько японских археологов — Фудзита Рёсаку, Аримицу Кёити, Ёкояма Сёдзабуро и др. — исследовали основные неолитические памятники, прежде всего в районе Сеула (поселение Амсадон) и Пусана (поселение Тонсамдон). Анализ исследованного материала позволил Фудзита — «патриарху» тогдашней японской колониальной археологии в Корее — выдвинуть теорию о принадлежности корейского неолита к общеевразийской культуре «гребенчатой керамики», известной по относящимся к IV–II тыс. до н. э. керамическим находкам из Скандинавии, Северной России, Сибири и Дальнего Востока (например, камская и волосовская культуры V–II тыс. до н. э.). Эта теория в целом связывала заселение Корейского полуострова в неолите с миграцией сибирских рыболовов-охотников на юг, в Маньчжурию, Корею и Японию, тем самым подчеркивая «северные», «сибирские» истоки корейской культуры. Исследования корейских археологов после освобождения страны (1945 г.) дали более подробный материал, позволяющий несколько скорректировать предположения Фудзита, но в целом подтверждающий истинность «северной» теории. Так, стало ясно, что корейская гребенчатая керамика несколько древнее сибирской и генетически связана с предшествующими ей этапами в развитии керамики на полуострове, особенно с керамикой с «зубчатыми» узорами на горлышке (V тыс. до н. э.; см. ниже). Кроме того, вовсе не все «гребенчатые» керамические узоры Евразии сопоставимы с корейскими — корейский узор «в елочку», наносившийся, видимо, как протаскиванием, так и вдавливанием гребня или рыбьей кости, мало напоминал ряд вдавленностей — «точек», типичный для ямочно-гребенчатой керамики Поволжья или Скандинавии. Ясно также, что наиболее сходен с неолитическим корейским (и раннедзёмонским японским) «гребенчатый» узор байкало-амурских керамических изделий IV–III тыс. до н. э. В связи с этим большинство исследователей предпочитает говорить не просто о диффузии сибирского неолита на юго-восток, а об одновременном развитии в определенной степени взаимосвязанных культур в Японии, Корее, Сев. Маньчжурии и на российском Дальнем Востоке. Такое развитие не исключало как обратного влияния «юго-востока» (в том числе культур Корейского полуострова) на «северо-запад» (Прибайкалье и Приамурье), так и разнообразия региональных тенденций. В то же время часть ученых (прежде всего некоторые археологи США) полностью отрицает теорию Фудзита, подчеркивая прежде всего связи между керамикой японского и корейского неолита и не видя особого сходства между сибирской и корейской «гребенчатой» керамикой. Как кажется, вряд ли стоит полностью отрицать типологическую принадлежности корейского неолита к североевразийскому ареалу. Она явствует хотя бы из сходства хозяйственного типа, который характеризовался как на полуострове, так и в Северной Евразии (особенно Юж. Сибирь, Дальний Восток), преобладанием рыболовства и охоты, полным отсутствием (или поздним началом) земледелия, поселениями в виде скопления полуземлянок на берегах рек и озер, и т. д. В этом смысле теория Фудзита не утратила своего значения, хотя нельзя и не признать, что во многих деталях она устарела.

Существуют несколько вариантов периодизации корейского неолита. Здесь мы будем следовать передизационной схеме проф. Ким Воллёна, который, отталкиваясь от типологии керамики, выделяет в корейском неолите «догребенчатый» период (5000–4000 гг. до н. э.; гладкая керамика или выпуклый узор), ранний период (4000–3000 гг. до н. э.; гребенчатая керамика), средний период (3000–2000 гг. до н. э.; гребенчатая керамика и первобытное земледелие) и поздний период (2000–1000 гг. до н. э.; гребенчатая и гладкая керамика с выпуклым дном, земледелие, постепенное заселение внутренних районов полуострова). Схема эта, как легко заметить, отличается «округленностью» и приблизительна, но в целом дает верное общее представление о важнейших этапах в развитии неолитической культуры.

1) «Догребенчатый» период (5000–4000 гг. до н. э.). Впервые идея о том, что неолит как культура керамики начался в Корее не с гребенчатой керамики, а с более ранних форм, была высказана после того, как в самых древних неолитических слоях стоянки Кульпхори была обнаружена гладкая керамика. Аналогичные образцы вскоре были извлечены и из древнейших слоев других неолитических стоянок Северной Кореи. Через некоторое время подобные же открытия были сделаны и на Юге. Гладкие сосуды с относительно маленьким плоским донышком, датируемые V тыс. до н. э., были извлечены из самых нижних слоев неолитических стоянок Тонсамдон (остров Ёндо, г. Пусан) и Саннодэ (остров Саннодэдо, уезд Тхонъён, пров. Юж. Кёнсан). Особенно интересными считаются находки со стоянки Тонсамдон, исследовавшейся японскими археологами в 1920-30-е гг., американскими — в 1963 г., и южнокорейскими — в 1969–1971 гг. Кроме гладких сосудов, самый нижний (5-й, по корейской классификации) слой Тонсамдона (V тыс. до н. э.) содержал сосуды со вдавленным узором и, самое интересное, сосуды с налепным орнаментом (кор. юнгимун) зигзагообразной формы. Такие сосуды хорошо известны, в том числе, и по японским стоянкам раннего Дзёмона, особенно по пещере Фукуи (о. Кюсю), при раскопках которой была обнаружена предположительно древнейшая керамика в мире (по радиокарбонной датировке, сделана 12 500 лет назад). Другое доказательство активных контактов самых ранних насельников Тонсамдона с обитателями Кюсю — обнаружение на этой стоянке фрагментов керамики стиля тодороки (ранний дзёмон, V тыс. до н. э.). Ясно, что культуры южной части Корейского полуострова и острова Кюсю развивались в V тыс. до н. э. в тесной взаимной связи.

Исследования древнейших пластов корейского неолита продолжились в связи с раскопками на стоянке Осанни (уезд Янъян провинции Канвон) в 1981 г. Там были обнаружены фрагменты сосудов с вдавленными или иногда выпуклыми зигзагообразными узорами на горлышке, датируемые по радиокарбонной методологии 5200–4800 гг. до н. э. и заметно сходные с тонсамдонскими находками. Стало ясно, что именно из таких сосудов впоследствии развилась культура корейской гребенчатой керамики. Сосуды с очень сходным узором были найдены при раскопках стоянки Косидака (о. Цусима), нижние слои которой датируются VI–V тыс. до н. э., и на стоянке Новопетровка (Приамурье), существовавшей приблизительно с VIII тыс. до н. э. Учитывая, что японские находки несколько древнее, и что насельники Японских островов периода ранний дзёмон уже умели изготавливать морские лодки, предположения о диффузии «керамики с выпуклым узором» с островов на континент не кажутся невероятными. В то же время находки соотносимых по времени с японскими похожих образцов в Маньчжурии говорят о том, что маршруты распространения древнейшей керамической культуры могли быть и значительно более сложными.

Рис. 3. Сосуд с налепным узором (найден в раковинной куче Сондо, город Ёсу, пров. Юж. Чолла).

Другое интересное свидетельство древнейших контактов обитателей южного побережья Кореи с островом Кюсю — находка в самом нижнем тонсамдонском культурном слое скребков из сорта обсидиана, встречающегося лишь в преф. Сага (о. Кюсю) и на о. Ики (преф. Нагасаки). Уже в неолитические времена приморские части Кореи и ближайшие к ним острова Японского архипелага были связаны цепью обменов, что предвосхищало торговые связи последующих эпох. С другой стороны, южнокорейские и японские ученые соглашаются, что составные рыболовные крючки из глинистого сланца, известные по самым ранним слоям Тонсамдона и Осанни, были прототипами более поздних образцов из неолитических стоянок Кюсю. Если основным источником обсидиана — главного сырья для изготовления каменных орудий в неолите — для насельников Тонсамдона был о. Кюсю, то обитатели Осанни получали обсидиан из района горы Пэктусан на самом севере полуострова. Как и у населения Японских островов времен раннего дзёмона, основным занятием самых ранних неолитических насельников Кореи было в основном рыболовство. Они умели не только собирать моллюсков у берега, но и ловить в открытом море сельдь, треску и даже китов. В реках ловился карась. Меньшее значение имела охота, прежде всего на оленей и свиней. Видимо, с этим промыслом связано грубое глиняное изображение свиньи, которое было обнаружено в самом нижнем слое Тонсамдона.