Я дрался с самураями. От Халхин-Гола до Порт-Артура: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К сожалению, ельцинская Госдума, принимая закон о памятных датах России, под давлением предателей во главе с Волкогоновым исключила День Победы над Японией из праздничного списка. Не торопится исправить эту несправедливость и нынешняя Государственная дума.

А вот в Китае память о советских воинах-освободителях хранят до сих пор. Мемориалы в честь нашей победы стоят в 46 китайских городах. Нужно отдать китайцам должное — даже в годы «культурной революции», когда отношения между нашими странами были на грани полного разрыва, они не стали мстить мертвым, уберегли русские могилы — а советских кладбищ в Китае больше пятидесяти — от разорения и до сих пор продолжают ухаживать за ними. Недавно по случаю очередной годовщины Победы над Японией наши ветеранские делегации ездили в Китай. Мы побывали во всех крупных городах, где есть русские кладбища, — все они находятся в прекрасном состоянии, куда лучшем, чем многие солдатские могилы здесь, в России. Я смотрел на эти ухоженные памятники и думал: если бы наши власти так заботились о своих павших и своих ветеранах! А не вспоминали про нас лишь к очередному юбилею.

И все-таки, несмотря на равнодушие чиновников и клевету продажных писак, — нашу Победу, нашу гордость и славу, наше великое прошлое у нас не отнять.

Олег Смирнов

сотрудник дивизионной газеты

Для нашей дивизии Отечественная война закончилась в Восточной Пруссии. Бои там шли страшные — при штурме Кенигсберга горело даже то, что гореть не должно: каменные стены, бетонные форты, брусчатка мостовых, — но этот город-крепость мы все-таки взяли.

Помню, 9 мая, когда объявили о капитуляции Германии, мы выпили над братской могилой однополчан, я вытащил из кобуры ТТ, выстрелил вверх и сказал: это был мой последний выстрел.

Но судьба распорядилась иначе.

Где-то в середине мая вдруг объявляют: завтра будем тренироваться в посадке на эшелоны. Целое утро гоняли солдат на станции — трижды загружались в вагоны и выгружались обратно. Тут же оползли слухи: скоро домой, в Россию! Гадали только, куда именно нас передислоцируют — одни говорил: в Рязань, другие — в Казань, третьи — в Вологду. Шептались даже, что в Союзе дивизию вообще расформируют — и все по домам, но в это, кажется, мало кто верил.

В начале июня нас подняли по тревоге еще затемно. Пока шагали на станцию, пока грузились в эшелон — с артиллерией и лошадьми, — совсем рассвело. Когда состав тронулся, помню, накрапывал «слепой», с солнцем, дождь — и солдаты говорили: хорошая примета, к удаче.

Но когда пересекли советскую границу, нам объявили, что направляемся мы вовсе не домой, а на Дальний Восток — воевать с Японией. Конечный пункт маршрута не уточнялся из соображений секретности. Сразу предупредили: никаких «демобилизационных настроений», никаких разговоров с местным населением о том, куда и зачем едем; если кто отстанет от эшелона — трибунал. Для большинства это известие было, конечно, как гром среди ясного неба. Только тут припомнилось, что еще в мае с личным составом проводились политзанятия на темы вроде «Милитаризм японской промышленности» или «Захватнические цели японской военщины» — но тогда все это как-то не воспринималось всерьез. Мы верили, что война для нас закончена. Но она как будто не хотела нас отпускать.

В Литве на эшелон напали «лесные братья» — бандиты разобрали рельсы, а когда машинист, заметив опасность, затормозил, обстреляли состав. Наши часовые ответили огнем с тормозных площадок, солдаты высыпали из теплушек и залегли, потерь не было. Простояли часа полтора — пока не починили пути, — и тронулись дальше.

Вообще, ехали очень медленно — эшелон тащился еле-еле, все время останавливаясь, подолгу ожидая отправления на узловых станциях, забитых такими же воинскими составами, идущими на восток. И хотя повсюду нас встречали как победителей — оркестрами, приветственными плакатами и торжественными митингами, — дорога производила тягостное впечатление. Только теперь, по окончании войны, мы до конца осознали, как дорого заплатили за победу. День за днем, пока эшелон медленно полз через европейскую Россию, мы видели вокруг лишь развалины и пепелища, печные трубы посреди выжженных пустырей, искромсанные воронками и окопами поля, руины на месте городов, землянки вместо деревень, повсюду горе и разруха. Даже за Волгой, где села стояли целые, не тронутые войной, почти не видно было мужиков — одни старики да инвалиды. Помню женщин, пашущих на себе, помню беспризорников на станциях, помню, как один из них горланил на перроне срамные частушки:

— но нам было не смешно.

Чем ближе к Москве, тем медленнее шел эшелон. Постоим, тронемся, проедем несколько километров — и снова стоп. Потом и вовсе свернули в объезд — так что я тогда полюбовался на столицу лишь издали, из Химок. Зато поговорить с москвичами довелось — они встречали эшелон на пригородных платформах: цветы, песни, объятия, расспросы. Мы поначалу больше отмалчивались. Но вскоре выяснилось, что москвичи прекрасно осведомлены о том, куда мы держим путь, — так прямо и говорили: едете на Дальний Восток, бить япошек. Вот тебе и военная тайна!..

Хотя за Волгой эшелон пошел ходче, все равно дорога заняла весь июнь. За бескрайними лесами тянулись бескрайние степи, потом горы и снова леса, и опять степи — и так день за днем, день за днем, — только в пути понимаешь, до чего же огромна наша страна. Зато за этот месяц мы успели отдохнуть и отъестся. Кормили хорошо: щи с мясом, каша на сале, чаю от пуза, вместо сахара фруктовая смесь. Помню, все очень много спали, буквально сутками напролет — проспали даже границу Европы и Азии, — то ли отсыпались за всю прошедшую войну, то ли высыпались впрок — за будущую.

По дороге я наслушался солдатских разговоров — большинство соглашалось, что бить самураев, конечно, надо. Вспоминали Порт-Артур и Цусиму, японскую оккупацию Приморья во время Гражданской войны, зверскую казнь Лазо, Хасан и Халхин-Гол. Ругали американцев, которые норовят загребать жар чужими руками. Гадали, какая предстоит война: большая или малая, длительная или короткая? Сошлись на том, что мы их, самурайских гадов, в порошок сотрем недели за четыре — то есть почти угадали. Но я, помню, подумал (да и не только я, наверно): до чего же обидно будет, уцелев на большой войне, погибнуть на малой.

Хотя за отставание от эшелона грозил трибунал, многие командиры под свою ответственность отпускали солдат, проезжавших родные места, повидаться с близкими. Бывало, что отставали и так, без спросу: кто случайно, прозевав отправление, а самые бедовые умудрялись во время стоянок столковаться с безмужними бабенками и сходить к ним «в гости» — а потом догоняли свой эшелон на пассажирских поездах, которые, в отличие от воинских, шли без задержек, по расписанию. Кого поймали на самовольной отлучке — упекли на «губу», хотя, конечно, никаких трибуналов не было: поди докажи, что солдат отстал нарочно.

В Омске нас наконец помыли в гарнизонной бане — после двух недель пути это был праздник. В следующий раз искупались уже в Байкале — дорога шла берегом, и когда эшелон остановился перед семафором, солдаты с улюлюканьем высыпали из теплушек и бросились в озеро, но сразу выскочили, как ошпаренные, обратно: даже в разгар лета вода была ледяная, — а потом долго пели «Славное море, священный Байкал» и «По диким степям Забайкалья».

В Улан-Уде случилось чепе: на привокзальной площади двое наших солдат задержали уголовника-рецидивиста, за которым гналась милиция. Хотя урка размахивал ножом, солдаты обезоружили его и скрутили. Вообще, за годы войны ворья в тылу развелось видимо-невидимо, а банды, называвшиеся «Черной кошкой», оказывается, зверствовали не только в Москве, но и в сибирских городах — Иркутске, Чите, Новосибирске.

В Чите запомнился не сам город, пыльный и серый, заслуженно прозванный «всесоюзной гаупвахтой», а обходчик, с которым я разговорился на станции. Стрельнув закурить, он сказал: «Ну и силища прет на восток! Кисло придется самураям. Они предчувствуют, крысы. Японский консул в Чите — так тот каждый день сидит с удочкой у речки под мостом, эшелоны считает. Считай, не считай, все едино хана будет!»

Наконец, в последних числах июня мы пересекли советско-монгольскую границу. Выгрузились в Баян-Тумэни. Неподалеку от станции видели огромное кладбище списанной бронетехники — десятки раскуроченных проржавевших корпусов от танков БТ, подбитых шесть лет назад на Халхин-Голе. Помню, я еще подумал: жестокие же там шли бои.

Дальше к маньчжурской границе дивизия двинулась пешим ходом — топать предстояло километров четыреста. Хотя я на своем веку участвовал во многих наступлениях, но такого скопления людей и боевой техники, как здесь, мне видеть еще не доводилось — на станцию прибывали эшелон за эшелоном, войска спешно разгружались и — колонна за колонной — уходили в степь, где вдруг стало тесно. Ревели дизелями сотни танков — новеньких, только что полученных с Урала, а экипажи опытные, ветераны, фронтовики, отвоевавшие в Европе, — следом тягачи тащили осадные орудия, пылили грузовики, бронетранспортеры, кавалерия, «Катюши», и опять пехота. Ну и нагнали же нашего брата! Даже в небе было тесно — над головой то и дело проносились самолеты — истребители, бомбардировщики, штурмовики, транспортники.

Степь пахла уже не полынью, а бензином и соляркой. Пыль висела над колоннами плотным бурым облаком, оседала на лицах, похрустывала на зубах. Жара адова — градусов под сорок, а то и больше — пот ест глаза, в глотке пересохло — а воды всего одна фляга на целый день. Вокруг — безводная степь, по сути полупустыня; солончаки. Первое же озерце, встреченное на пути, оказалось соленым — потом долго не могли отплеваться. Идешь как по сковородке, на привале просто так на землю не ляжешь — жжет даже сквозь гимнастерку. Раскаленная земля, раскаленное небо. Ветер приносит не прохладу, а зной — горячий, словно из печи, вздымает пыль, сечет кожу песком и мелкими камешками, при вдохе, кажется, обжигает легкие. Этот суховей старожилы зовут «гобийцем»: потому что дует с юго-запада, от пустыни Гоби.

До границы шли около недели — днем и ночью, с короткими привалами, спали всего часа по три, по четыре — так что под конец марша буквально валились с ног от усталости, засыпали на ходу. По ночам степь будто клокотала танковыми и автомобильными моторами, темноту полосовали лучи фар и прожекторов, — но даже этот лязг, рокот и гул были не в состоянии заглушить топота пехоты. Днем мела песчаная поземка, вездесущий песок набивался повсюду — в глаза, в еду, в воду. Повезло тем, у кого, как у меня, котелки были немецкие, трофейные, с крышечкой — а наши, открытые и круглые, приходилось прикрывать пилоткой, газетой, а то и просто ладонью, и все равно каша была пополам с песком. Впрочем, от убийственной жары еда не лезла в глотку, не хотелось даже курить — только пить! Жажда душила. Вода — строго по норме. У редких встречных колодцев выставлена внушительная комендантская охрана. Бесконечные марши слились в нечто, не делимое на день и ночь. Когда наконец дошли до границы — повалились без сил и проспали целые сутки.

А уже на следующее утро весь личный состав бросили на земляные работы. Ископали все окрест — окопы, траншеи, ходы сообщений, землянки, укрытия для машин. Солдаты ворчали — зачем? разве не собираемся наступать? Но тут офицеров вызвали в штаб и устроили головомойку — за разговоры о предстоящей войне. Было категорически приказано всякую болтовню о наступлении прекратить. Армейская печать запестрела заметками об обороне. Не знаю, удалось ли таким образом усыпить бдительность самураев, но нас это точно не обмануло.

Тем временем в дивизию прибывало пополнение. На призывников 27-го года больно было смотреть — «дети войны», хилые, выросшие на голодных тыловых пайках, кожа да кости. Да и прибывшие из резерва Забайкальского фронта казались заморышами — тощие, в поношенном обмундировании, в обмотках — неслыханное дело для нас, фронтовиков. Так что само собой возникло негласное деление на «западников» и «восточников». Правда, нос мы особо не задирали — все понимали, что, пока мы дрались на Западе, они здесь, на Дальнем Востоке, прикрывали нам спину. Японцы постоянно прощупывали здесь нашу оборону — сколько было нарушений границы, сколько обстрелов, сколько тревог. Самураи притихли только после Сталинграда.

Да и лиха «восточники» хлебнули не меньше нашего. Забайкальский фронт не только прозвали «тыловым», но и снабжали по скудным тыловым нормам — 360 грамм хлеба в день, жидкий суп — вода на воде, — никакого приварка. Многие не выдерживали и сбегали от голода, от цинги на запад — воевать. Знали, что поймают и отправят в штрафбат, но сознательно шли на это — уж лучше погибнуть в бою, чем загнуться от голодухи…

Кроме пополнений, был и еще один верный признак скорого наступления — из санчасти выписали всех, кто там кантовался. А нам вкатили прививки от чумы и прочей холеры — ожидалось, что самураи могут применить бактериологическое оружие. Так что к августу уже ни у кого не оставалось сомнений — вот-вот начнется.

Мы, офицеры, давно выучили карты будущего театра военных действий наизусть. Наш тамцак-булакский выступ — как кулак, занесенный над Маньчжурией: сам бог велел наступать с этого обширного плацдарма, чтобы окружить, рассечь и разбить Квантунскую армию. Понимая это, японцы отвели две трети своих сил за Хинган, оставив в приграничной полосе лишь войска прикрытия. Нам следовало, разгромив их, как можно скорее двигаться через обширную полупустыню к хинганским перевалам, чтобы оседлать их раньше подхода главных японских сил.