Казачьи станичные суды: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Разбирательство в станичном суде представляет весьма интересную и оживленную картину. Вот судебная «камора» — длинная, с двумя большими окнами комната, перегороженная решеткой. В углу образ, по стенам портреты государей. В меньшей половине комнаты стол, покрытый темным сукном (выговоренным при отдаче кабаков в аренду), скамьи, небольшой шкаф с делами. Письмоводитель, он же и судья, читает «заявление» истца, другие трое судей молча сидят за столом. Окончив чтение жалобы, письмоводитель спрашивает официальным тоном: «ответчик такой-то! что вы можете сказать в свое оправдание»? Ответчик, едва дослушавший до конца вопрос судьи, даже прежде, во время чтения жалобы, порывавшийся перебивать судью и вставлять оправдательные слова («и на уме, дескать, не было, как перед Богом гг. судьи! чистая клевета»! и т. п.), но вовремя останавливаемый, разражается теперь целым потоком речей. Его, в свою очередь, перебивает истец. Судья в это время справляется по тоненькой книжке «Положение об общественном управлении в казачьих войсках». Другие судьи сначала сидят молча и степенно слушают. Но вот один из них останавливает ответчика (больше рукой, чем словами, потому что восклицания: «позволь! погоди! да постой же, горой-те дави»! не оказывают действия); после двух-трех слов у них начинается уже горячий спор и затем оба они обращаются к публике. Публика в это время тоже не молчит: она уже допросила свидетелей, которые находятся среди нее же. Какой-нибудь оратор из публики вмешивается в разбор и выступает за решетку, поближе к судьям, а между тем истец или ответчик, оставивши представителей закона и смешавшись с публикой, выясняют уже там перед кем-нибудь свою правоту. Свидетелям приходится несколько раз повторить свои показания то судьям, то кому-нибудь в публике (в большинстве случаев они делают это охотно). В «каморе» стон стоит. Все перебивают, перекрикивают друг друга, божатся, уговаривают, усовещивают и пр. В общем все это имеет ту хорошую сторону, что получается некоторым образом полная свобода прений и самая широкая, ничем не стесняемая гласность. Иногда, конечно, бывают и слишком ощутительные нарушения порядка, но нарушители караются достойным образом. Например, урядник Тимофей Д — в «при бытности станичного суда стал колотить по голове свою жену», принесшую на него словесную жалобу; «за этакое нарушение» станичный суд приговорил его к аресту на 7 суток при станичной тюрьме «на хлеб, на воду».

Такой бурный ход разбирательства отражается и на форме самых решений станичных судов. Отличительная черта этих решений — обилие в них диалогического элемента. Вот, например, решение Глазуновского станичного суда от 22 июня 1884 года:

«Станичный суд сего числа в полном составе (имел заседание) по заявлению казака Филиппа Фирсова на казака Ивана Б — ва: по случаю дурной своей жизни не понимаю, за что стал в 1884 году питать на меня злобу, так что о проведенных (?) им поступках я всегда заявлял станичному правлению меры к пресечению его действий, но он, Б — в, не смотрел на замечания станичного правления. Ответчик Иван Б — в объяснил: я ругал его жену, казачку Ульяну Фирсову, за то, что она воды не дает из местного колодца. В качестве свидетеля, казак Петр Фолимонов объяснил, что да, действительно, Б — в жизнь ведет буйную, я видел, что Б — в гонял за казачкой Ульяной Фирсовой, в руках у Б — ва камень, Б — в был выпитый, ругал и шумел неизвестно за что. Свидетельница казачка Анна Фолимонова объяснила: прибежала ко мне казачка Ульяна Фирсова: я боюсь домой итить Ивана Б — ва, кроме этого характера Б — ва неодобрительного (он) выпитый. Свидетельница Аграфена Мишашкина, со стороны Б — ва, объяснила, что казачка Ульяна Фирсова называла Б — ва душегубом, а он обоюдно называл: а вы людей морите! Разбирая это дело и применяясь к 35 ст. пол. об общ. упр. в каз. войсках, суд приговаривает Б — ва, за нарушение тишины и спокойствия, на 7 дней при станичной тюрьме».

Эта особенность изложения в решениях станичного суда иногда совершенно затемняет смысл, так что самостоятельно нет никакой возможности добраться до него.

В результате всех шумных прений и споров следует склонение тяжущихся на мир. В некоторых станичных судах предложение «помириться» является лишь формальным, но в других самым искренним образом стараются примирить враждующих. Тут как судьями, так и публикой пускаются в ход всевозможные приемы и средства; особенно стараются судьи, прибегая и к уговорам, и к угрозам («а то остебнем! ей-Богу, остебнем!»), и к прочим убедительным доводам, и, в конце концов по большей части успевают. Иногда бывает уже постановлено решение, причем, конечно, одна сторона остается недовольной, а немного спустя, глядишь, обе стороны являются в суд для написания мировой сделки к обоюдному — своему и судей — удовольствию.

Примиренные стороны, в виде благодарности, иногда дают судьям копеек 20–30 «на выпивку». «Без могарычей нет у казаков и речей», утвердилась поговорка, и подачки этой никто не считает зазорной, разве кто-нибудь из публики поиронизирует: «вот, говорят, судьям доходу нет, а тут лишь огребай». Иногда денежное вознаграждение заменяется прямо «натурой», т. е. подобающим угощением, и от этого судьи не отказываются. Примирившиеся на суде при судьях и публике кланяются друг другу в ноги, причем старший по возрасту касается лишь рукой до ног своего противника, а младший отбивает поклон по всем правилам.

Если нет никакой надежды на примирение сторон, суд приступает к совещанию и обсуждению данных. Самую важную роль, после собственного признания обвиняемого, играют свидетельские показания. Собственное признание встречается, конечно, довольно редко и иногда смягчает и даже вовсе уничтожает вину, а иногда и не оказывает такого действия — «глядя по человеку». Так, казак Куприян М — в, обвиняемый в убиении соседской собаки, сознавшись в своем проступке, был станичным судом помилован, а казак Тимофей Р — в, ведший себя не совсем прилично на улице «при бытности дьякона П — го и есаула С — ва», несмотря на чистосердечное раскаяние, был принужден к трехсуточному заключению «на хлеб, на воду».

Свидетели допрашиваются по нескольку раз, хотя в решениях станичного суда показания их записываются кратко, а то даже иногда и вовсе не записываются, но это уже зависит от трудности самого процесса писания. Показания свидетелей весьма тщательно обсуждаются. При допрашивании судьи обнаруживают иногда чрезвычайно тонкую наблюдательность. Обыкновенно разбираемое дело хорошо известно им и изучено ими еще раньше разбора по посторонним отзывам и справкам, случайно и не случайно собранным, так что неискренность или ложь свидетеля от них не укроются.

Семейные тяжбы, в которых, по большей части, отсутствуют свидетельские показания, что, конечно, сильно затрудняет их решение, станичные судьи решают, руководствуясь исключительно уже своим «внутренним убеждением», «голосом совести». Казачка Дарья Игнатова Мельникова ищет с деда имение умершего мужа своего. Ответчик, казак Иван Савостьянов, объясняет на суде: «мы удовлетворились пологом и полостью, кроме этого я не дам Мельниковой ни зерна». Свидетелей их раздела нет, и суд «по голосу совести» решает «из числа хаты и лошади с казака Ивана Савостьянова в пользу внучки его Дарьи Мельниковой 20 руб. сер.».

Из доказательств и улик в делах уголовных, как, например, кража и др., главную роль играет «след»; затем идут: потайные клейма, меты, тавры, жеребня (в спорах с овчинниками).

При следствиях прежде всего и главное внимание обращается на след; его тщательно разыскивают и вымеривают до малейших подробностей. С какою тонкою наблюдательностью производится следствие, можно видеть отчасти из следующего случая, которому я был свидетелем. В станичное правление заявлено было об убийстве. Атаман и несколько понятых отправились на место происшествия. Убийства не оказалось, но потерпевший был так избит, что едва мог говорить. Отвечала за него его жена. Из ее слов оказывалось, что шел он с мельницы (дело было в темную осеннюю ночь) и только что стал выходить из леса у станицы, как вдруг на него напал какой-то человек, сшиб его «чекмарем» с ног и затем начал тем же чекмарем бить «по чем попало». (За все время следствия пострадавший только и сказал: «он… меня… сперва… в мо-орду… вдарил-то»). Избитого освидетельствовали. Оказалось, что больше всего пострадали его ноги, варварски изуродованные «тупым орудием» (как было записано в протоколе). Когда мы вышли из избы, атаман заявил категорически: «брешет! у чужой бабы был». Я удивился и спросил его, почему он так думает.

— А уж так!.. бит по ногам, а по ногам бьют, чтобы не ходили.

И чтобы подтвердить свое заключение, он обратился к полицейскому казаку, шедшему позади нас.

— Гаврила, тебя ведь, кажись, захватывали у чужих баб?

— Так точно, ваше благородие, откровенно сказал Гаврило.

— И били?..

— Точно так…

— По чем же тебя сперва били?

— Спервоначалу он меня по ногам бузнул, ваше благородие.

— Ну, вот, видите! сказал атаман, обращаясь ко мне.

Предположение атамана оправдалось блистательно на другой же день, когда было произведено более тщательное следствие.

Письменные документы в прежнее время в станичном суде появлялись редко, так как все делалось по уговору, на совесть, но в настоящее время расписки, письменные условия уже являются почти неизбежною необходимостью при договорах, особенно в таких делах, где нет свидетелей. Божба, клятва уже не имеют прежнего значения в глазах судей, и даже такие сильные клятвы, как «лопни мои глаза», «под присягу пойду», «сниму иконы» и т. п. не оказывают теперь на них никакого действия. Вследствие отсутствия письменных документов судьям приходится ставить даже такие решения, которые противны их «голосу совести». Почтосодержатель урядник Иван А — в предъявил иск с казака Тимофея Г — ва за «неплатеж почтовой повинности». Иван А — в и судьям, и всем своим согражданам известен, как плут первой руки, и даже в этом смысле кличку носит; один из судей прежде, благодаря ему, попал в такой же точно казус, как Тимофей Г — в. Тимофей Г — в уверял, клялся и божился в том, что отдал, а расписки, требуемой в доказательство, не взял, потому что «на кой она мне хрен? куда я ее дену! — я все равно потерял бы ее!» Но несмотря на то, что он весьма живо изобразил и все обстоятельства, при которых отдавал деньги, несмотря на то, что все присутствующие и сами судьи отлично знали, что он говорит правду, однако станичный суд, ввиду отсутствия письменного документа, должен был приговорить его к уплате.

По отобрании свидетельских показаний и после неоднократных предложений «помириться», судьи приступают к обсуждению дела и оценке доказательств. Для совещания выходят в другую комнату или удаляют из судейской тяжущихся. В совещаниях наибольший вес теперь обыкновенно принадлежит судье-письмоводителю, особенно если дело такого рода, что соприкасается с писаным законом. Поэтому ловкий делец, затеявший тяжбу, иногда старается склонить в свою пользу письмоводителя и если ему удается, то тогда он может быть почти уверен в выигрыше, так как стоит лишь письмоводителю упомянуть, напр., X том и статью такую-то, хотя бы она совсем и не подходила к данному случаю, остальной судейский персонал, как мало-грамотный, всегда согласится: «ну, значит, быть по сему».

По обсуждении дела следует записывание решения. Большинство решений, которые мне пришлось просматривать, записаны весьма кратко и нескладно. Это для судей самая трудная и неприятная часть всего процесса. Обыкновенно, чтобы написать каких-нибудь десять строк, письмоводитель трудится более получаса. В иных случаях лаконизм решений станичного суда доходит до последней крайности: «сообразившись с данными и на основании 35 ст. пол. общ. упр. в каз. в., суд приговаривает: с Лободина — без последствия, Проскурин — уплатил, с Матвея Максимовича — взыскать 35 коп. сер. за ослушание». Но нельзя все-таки сказать, чтобы все решения станичного суда были написаны так кратко и вразумительно. В 1887 и 1889 годах, например, письмоводителями глазуновского станичного суда были лица настолько «твердо» грамотные, что решения их могли бы удовлетворить самого взыскательного критика: как показания лиц тяжущихся, так и свидетельские записаны обстоятельно, самое решение разумно и толково мотивировано. Но, к сожалению, они были более тверды в грамоте, чем в нравственности: первого, несмотря на все его старания, станичный сход ни за что не решился выбрать на другой год, а второго, за взятки, войсковой наказный атаман лишил звания урядника. Автор же безграмотных решений был судьею несколько лет подряд, что бывает весьма редко.

Почти во всех решениях станичного суда делается ссылка на 35 ст. положения об общ. упр. в каз. войсках. На основании этой статьи решаются дела, совершенно не имеющие между собою никакого сходства, как, напр., дело казачки Анны Козловцевой об иске с мужа 90 руб. «за прожитие ею шесть лет у него в качестве жены», дело об иске урядником Осипом Давыдовым с казака Вертинина «за убой в натуре собаки во дворе Вертинина», дела о нарушении тишины и спокойствия и пр. Статья 35 предоставляет станичному суду решать окончательно споры и тяжбы ценою до 100 рублей, и эта-то цифра и объединяет самые разнообразные решения. Разумеется, ссылка на 35 статью не объяснит нисколько, почему станичный суд присудил Анне Козловцевой «за шестилетнее прожитие в качестве жены» 60 р. вместо 90 р., а «за убой в натуре собаки» вместо 50 р. только 5 р.; делается же она станичным судом единственно из стремления обосновать хоть каким-нибудь законом каждое свое решение.

По общему характеру процесс в станичных судах аналогичен с процессом в судах волостных. В том и другом начало примирения играет первенствующую роль и дает им значение органов народной мировой юстиции. Примирение не ограничивается одними только гражданскими исками, но имеет место и в уголовных делах, напр., о кражах, а еще чаще о драках. Самое существенное отличие казачьего станичного суда от суда волостного — отсутствие телесного наказания[3]. Станичный суд приговаривает к общественным работам на 6 дней, денежному взысканию до трех рублей, или к аресту до 7 дней. Назначение меры наказания за каждый проступок предоставляется усмотрению самого суда (ст. 39 пол. об общ. упр. в каз. в.). Обыкновенно наказание в виде присуждения к общественным работам не практикуется за частым отсутствием последних. При наложении наказания станичный суд не прочь сделать его почуствительнее и руководится для этого особой политикой: например, богатых, вместо денежного штрафа, который им легко уплатить, приговаривает к аресту при станичной тюрьме «на хлеб, на воду». Иногда станичный суд самовольно изменяет рамки предъявленного иска. Так, напр., по заявлению казака Перфила Сухова на казака Данила Старикова «о клевете стоимостью в 30 р. сер.», станичный суд подверг ответчика «за несправедливую публиковку» суточному заключению при станичной тюрьме «на хлеб, на воду».

Недостатки у станичного суда, конечно, есть и их немало. Об этом свидетельствует уже не особенная его популярность среди населения. Положим, казаки теперь и ко всем своим общественным учреждениям относятся как-то с иронией, не исключая и самого станичного схода, который состоит ныне из выборных от каждых десяти дворов. Но непопулярность станичного суда имеет довольно серьезные основания. Часто, конечно, плохой состав судей, взятки и могарычи подрывают всякое доверие к станичному суду и вызывают всяческие на него нарекания. Затем медленность в судопроизводстве само-собой не может располагать в его пользу, хотя эта медленность зависит меньше всего от самого суда. Неявки на суд, равно как и невзыскание штрафов, неприведение в исполнение решений — в этом виновата больше всего уже станичная администрация. Главной же причиной непопулярности станичного суда служат разнородные посторонние влияния, которым он подвергался и до сих пор подвергается и результатом которых явилось изъятие из сферы правоотношений обычая и применение закона, нередко далеко неприспособленного к жизни. В волостных судах вторжение в суд начал, чуждых народному воззрению, обыкновенно приписывалось мудрованиям волостного писаря и давлению волостного старшины. В казачьих станичных судах, если и есть где наемный письмоводитель, последний не имеет такого влияния, как волостной писарь, лицо некоторым образом официальное, а станичному атаману, облеченному гораздо более широкою, чем волостной старшина, властью, уже потому нет нужды вмешиваться в разбирательство станичного суда, что он может проявить свою силу гораздо удобнее и помимо суда. Сравнительно небольшое влияние оказывают и те мудрецы, «умственные люди», которые, при случае, не прочь щегольнуть перед согражданами своим знанием законов таким, например, образом: «ну, чего дерете глотку?.. а глядели в X том?.. закон ведь!..» Самое ощутительное и самое неблагоприятное влияние на станичный суд идет из правящих сфер — окружной и областной администрации. Это давление выражается в регламентации деятельности станичного суда посредством бесчисленных предписаний, инструкций, результатом чего является то, что судьи волею-неволею должны погружаться в непроходимые дебри закона, который часто находится в совершенном противоречии с их обычаями и общим складом жизни. Чувствовать власть закона им приходится постоянно. Вот, например, один из многих случаев этого столкновения закона с действительностью. Присланы были из полка деньги, вырученные от продажи имущества одного казака, отпущенного по болезни домой и здесь через два месяца умершего. Покойный оставил старуху-мать и молодую жену, которая после его смерти ушла к своим родителям. Станичное правление намеревалось передать присланные деньги (70 руб. с копейками) матери покойного, так как ей пришлось делать затраты на сына, сперва при поступлении его в военную службу, и затем на похороны его, но боясь, чтобы не «нагорело» от окружного управления, решило «спроситься», кому передать присланные деньги, причем сообщало, что кроме матери ближайшими наследниками были жена покойного и два брата, жившие «в отделе». Окружное управление распорядилось, чтобы деньги были разделены на основании такой-то статьи X тома, и матери покойника не приходилось из них ни копейки. Конечно, братья и жена умершего отдали полученные деньги бедной старухе, и в результате премудрого распоряжения окружного управления было лишь то, что атаману пришлось немалое время покорпеть над дробями, которые вошли в деление присланных рублей и копеек.

Вот такие-то и подобные распоряжения лишают самостоятельности и станичный суд. Из страха перед законом, из опасения проштрафиться, судьи стараются примениться к требованиям начальства и, оставив без внимания обычай, стремятся обосновать решения хоть какой-нибудь «35 статьей», вовсе не объясняющей дела.

Под влиянием этих чуждых начал начинают проникать в станичный суд и формализм, и ремесленное отношение к делу. Судя по словам г. Тимощенкова, в этом виноваты отчасти и мировые судьи. Названный автор, в своей статье Общественный быт и народные обычаи Казанской станицы, говорит о них следующее: «сначала граждане нисколько не замечали разницы между прежним судом и новым, но потом, когда в станице была открыта камера мирового судьи, положение дела изменилось; многие старинные обычаи и правила при этом не только перестали быть законом, но даже подверглись преследованию, и станичный суд был парализован, потерял всякую силу и значение. Не имея на все точного указания, суд из боязни ответственности за превышение власти, стал принимать к своему разбору только гражданские споры и тяжбы. Из преступлений же он считает маловажными и подлежащими его разбирательству только какие-либо проступки против дисциплины или трезвости (непослушание и пьянство). Воровство же, например, он не примет к разбору, хотя бы оно было учинено на одну только копейку».

Сказанное здесь о Казанском станичном суде можно всецело применить и к другим станичным судам, хотя не везде, конечно, мировой судья имеет такое ощутительное влияние.

[3] Другие отличия станичных судов от волостных (имеются в виду волостные суды до 12 июля 1889 г.) следующие: кассационная инстанция для станичных судов — съезд мировых судей, сделки и обязательства, записываемые в книгу при станичном правлении могут достигать суммы 500 р.