Элеазар, или Источник и куст: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Корабельный устав требовал, чтобы мужчины и женщины жили раздельно, — мужчины в носовых помещениях, женщины в кормовых. Для Элеазара и его близких это явилось горькой неожиданностью; им впервые пришлось расстаться. Бенджамин последовал за отцом, Кора подала руку матери. На следующее утро они встретились за раздачей горячего супа, и так продолжалось все сорок дней и сорок ночей их путешествия.

Эта цифра — 40 — поразила Элеазара. Впервые у него блеснула надежда на то, что личная судьба поможет ему разорвать завесу, так часто скрывавшую подлинный смысл библейских текстов. И в самом деле, — открыв книгу на главе девятой Второзакония, он прочел следующие слова Моисея: "Когда я взошел на гору, чтобы принять скрижали каменные… и пробыл на горе сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил…" Не было ли это знаком, что их морской переход продлится столько же времени и что он, Элеазар, может отдать себя под покровительство гениального Пророка?

Однако, в его случае речь шла не о подъеме на священную вершину, а, напротив, о падении в омерзительную клоаку. Кубрик, отведенный мужчинам, представлял собою сущий ад, битком набитый грешниками. Сотня счастливцев занимала гамаки, которые раскачивались в разные стороны, в зависимости от килевой или бортовой качки. Но подавляющему большинству пассажиров приходилось спать прямо на полу, где каждому строго отмерялось мизерное пространство. Невозможно было передвигаться в тусклом полумраке, не задевая укутанных в одеяла, спящих людей. Под ноги попадали то чья-то рука, то голова, то живот, и на идущего градом сыпались проклятия и угрозы. И все-таки хождение к дыре отхожего места или к трапу, ведущему на палубу, не прекращалось. Время от времени словесные перепалки переходили в драку. Тогда двое матросов — охранников разнимали дерущихся ударами дубинки поровну, обоим. Элеазар всеми силами старался держать Бенджамина подальше от этого кошмара и сам ни на минуту не расставался со своей тростью-змеей.

Если позволяла погода, они все вместе проводили долгие часы на палубе. Стоял конец зимы, тяжелые серые облака постоянно застилали небо, но время холодов, а, главное, ураганов, к счастью, миновало.

Но вот на четвертый день плаванья, при первых сполохах зари, произошла церемония, которая с тех пор повторялась чуть ли не ежедневно. Матросы поднимали на палубу носилки с телами, завернутыми в брезент; то были умершие за ночь. Священник торопливо бормотал молитвы, и трупы соскальзывали по желобу в зеленые волны океана.

Именно Кора обнаружила, откуда брались эти мертвецы. На корме, рядом с женским помещением, была лесенка, ведущая в другой кубрик, гораздо больших размеров; он занимал все подпалубное пространство. И, если помещения для здоровых пассажиров еще кое-как походили на чистилище, то этот, верхний этаж представлял собою настоящий ад. Здесь на жалких, составленных вплотную койках лежали сотни больных тифом, холерой и другими более или менее известными хворями. Но почему же капитан, в нарушение всех правил, согласился принять на борт эти живые трупы? Да потому, что они оплатили свой переезд, и он надеялся вскорости избавиться от них. Тут наживались даже на мертвых. Эстер не смогла помешать Коре спуститься вместе с нею в эту юдоль скорби, чтобы хоть чем — нибудь облегчить участь несчастных больных.

Мать и дочь сговорились не рассказывать Элеазару и Бенджамину обо всех ужасах, что им довелось увидеть в лазарете. Ибо пастор явно острее других страдал от перипетий этого жуткого плаванья. Ему чудилось, будто какая-то злая сила увлекает его в ад, и он горько упрекал себя в том, что обрек своих близких на мучения. Сам он искупал этим отъездом грех убийства, но ведь их руки не были обагрены кровью, так зачем же он вынудил страдать невинных?!

Однако, вскоре воображение Элеазара, питаемое мифологией и религией, побудило его рассматривать этот подпалубный лазарет как переднюю смерти, которая имела убедительнейшее оправдание. Он вспомнил изречение, которое Плутарх в своих знаменитых биографиях приписал Помпею; ганзейские города сделали эти слова своим девизом: "ЖИТЬ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО. НО ПЛЫТЬ НЕОБХОДИМО". Отсюда следовал печальный, но неопровержимый вывод: плывущий жив лишь временно, на тот краткий миг, что волны бытия несут его от жизни к смерти. А разве морские дали не были схожи с потусторонним миром? Стало быть, если эти умирающие оплатили свое плаванье и настояли на том, чтобы подняться на борт, они явно стремились к более скорой и легкой, более мирной кончине, нежели та, что ожидала их на суше.

Этот вывод подтвердили и слова, обращенные к Элеазару при обстоятельствах почти невероятных. В то утро он вызвался сопроводить погребальной молитвой троих умерших. Первого отправили в воду без всяких затруднений. Когда же Элеазар произносил молитву над вторым, то при словах "ДАРУЙ ЕМУ, ГОСПОДИ, ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ И ДА ВОССИЯЕТ НАД НИМ СВЕТ МИЛОСТИ ТВОЕЙ" он вдруг увидел, как зашевелился брезент, покрывавший тело. Пастор уже собрался было крикнуть, позвать на помощь, но тут край брезента откинулся, и взору его предстало изможденное, хотя и молодое, лицо. Человек прижал палец к губам и почти беззвучно прошептал: "Умоляю тебя, во имя Господа, молчи, дай мне уйти спокойно!" Элеазар смолчал, больше из потрясения, чем сознательно. Тело скрылось в серых волнах, а пастора еще долго терзало сознание, что он стал пособником самоубийства.

Все эти кошмарные дни и ночи протекали настолько однообразно, что пассажиры давно перестали вести счет времени; они уже не помнили, когда отплыли и сколько еще дней отделяет их от прибытия. Вокруг был Океан, один только Океан, пространство, где время не существует.

Теперь Элеазар понял, что предпринятое им путешествие станет для него постоянным уроком и будет озарять его веру. Недаром же считается, что путешествия просвещают, — ведь и впрямь каждый их этап несет человеку новые откровения! Вот и мертвецы, ежедневно, на его глазах, уходившие в морскую пучину, многое поведали Элеазару о вечном мраке.

В потустороннем мире души усопших не составляют того бесчисленного сборища, каким оно видится живым. Это не так! Число их, разумеется, велико, но, тем не менее, ограничено, ибо непрестанная череда душ недавно умерших людей занимает место тех, что бесследно растворяются в небытии. Ведь ушедшие от нас существуют по ту сторону добра и зла ровно столько, сколько о них помнят живущие. Мертвые питаются лишь этими воспоминаниями и исчезают навсегда, стоит последнему человеку, знавшему их на земле, посвятить им последнюю мысль. Души ведут существование, которое являет собою отражение мыслей живых. Чья-нибудь великая тень вдруг озаряется ярким светом, и голос ее обладателя начинает звучать мощно, подобно медной трубе или бронзовому колоколу. Значит там, на земле, собравшаяся толпа восславила его память. Или более скромный пример: женщина, призрак старухи, внезапно окрашивается робким намеком на цвет; в этот миг ребенок положил цветок на ее могилу.

11

Пройдя по сходням и впервые ступив на землю Нового Света, Элеазар испытал чувство великого свершения. У него мелькнула мысль пасть на колени и поцеловать эту землю, но он сдержался из боязни, что окружающие сочтут подобный жест напыщенным и нелепым. Суша показалась путешественникам, пережившим сорокадневную качку, странно устойчивой. В светлом холодном небе стояло ярое весеннее солнце; в его сверкании все вокруг, и дома и люди, обретало графически — четкие контуры. Ирландцы напряженно вслушивались в чужое, поразившее их своей застылой чистотой безмолвие. Многоголосые хоралы ручьев и рек, вкрадчивый шепот дождя, хлюпанье воды в цистернах, неумолчные монологи фонтанов, все эти ласковые, влажные звуки — голоса самой Ирландии — отныне безвозвратно канули в прошлое. И люди, позабыв о тяжких страданиях на родине, внезапно ощутили острую тоску по своему зеленому острову и его туманам. Эстер с любовной печалью прижимала к груди "Весенние голоса” — арфу из сикоморы.

Новый Свет, в глазах Элеазара, обладал яркими неоспоримыми достоинствами юности и сулил великие откровения. Дети реагировали на открывшуюся им невиданную картину совсем по — разному. Бенджамин, опьяненный свободой после шестидневного заключения, носился взад-вперед, точно спущенный с цепи щенок и бурно восторгался всем подряд. Кору же, напротив, первые неожиданные впечатления повергли в долгие раздумья. Так, ее глубоко поразил вид черных женщин и мужчин в толпе на набережной. Она никогда не видела негров и теперь зачарованно взирала на их шоколадную кожу, темные лица, экзотические одежды. Ее восхитили сложные прически женщин, их крошечные ушки, вычурность и пестрота украшений и нарядов, особенно ярко выделявшихся на стройных, словно вырезанных из черного дерева телах. Эстер покоробило нескромное внимание дочери к этим людям, и она сердитым взглядом напомнила ей о приличиях. Кора подняла голову и бесхитростно спросила: "Почему в Новом Свете живут и белые тоже?"

Потрясенный Элеазар даже не нашелся, что ей ответить. Он и сам давно уже осознал, насколько логичнее существование темнокожих людей укладывается в Ветхий Завет, нежели в Евангелие. Библейский народ, с его откровенно темной кожей, резким своеобразием, ярко выраженной человеческой или божественной сущностью, поклонявшийся своему капризному, гневливому богу Яхве, имел удивительное сходство с группами негров, что оживленно болтали и жестикулировали, прогуливаясь по здешней набережной. Особенно поражал их смех, щедрый, заливистый, белозубый; Элеазар вдруг вспомнил, как часто разражаются смехом библейские персонажи и как скупо освещает Евангелия одна-единственная бледная улыбка.

Перед отъездом их пугали длительным карантином в порту прибытия. Ходили мрачные слухи о каких-то лагерях, где эмигрантов из Старого Света содержат в ужасающе грязных бараках. Но в Портсмуте все обошлось благополучно, несмотря на то, что из подпалубного лазарета на носилках поднимали, одного за другим, выживших больных. Казалось, портовые власти спешат, наоборот, поскорее избавиться от новоприбыших, елико возможно облегчая им дальнейший путь вглубь страны. Сундуки семьи О'Брайдов, не спрашивая хозяев, погрузили на огромную фуру, и шестерка лошадей потащила ее к палаточному городку, раскинутому на берегу реки Огайо.

Следующим этапом их странствия был Цинциннати. Город предлагал взглядам потрясенных иноземцев грандиозное и мерзостное, как ад, зрелище огромного свиноводческого рынка и боен. Вернувшись в лагерь, путешественники долго еще не могли позабыть истошный многоголосый визг свиней под ножами мясников и отделаться от острой вони свиных кишок, въевшейся в одежду.

Неделей позже исход продолжился, теперь уже в направлении Сен-Луиса. Это большое селение было выстроено совсем недавно, буквально в несколько месяцев, неподалеку от новой западной границы штата, в месте слияния Миссисипи и Миссури. Сен-Луис являлся центром обработки и продажи табака; здесь же проводился и обмен товарами с миссурийскими индейцами. Коллективная перевозка багажа и прочих вещей эмигрантов завершалась именно в Сен-Луисе; тут им предстояло сделать окончательный выбор — осесть в этом селении, в междуречье, или обречь себя на неизвестность, пустившись в долгий, изнурительный переход через прерии и горы. Эстер, подавленная усталостью и боязнью новых испытаний, не чаяла остаться. Бенджамин, в полном восторге от путевых приключений, настаивал на продолжении пути. Кора смотрела, слушала и молчала. Невозможно было понять, что творится в этой маленькой головке.

12

Но окончательное решение оставалось, конечно, за Элеазаром. И зависело оно от слова, мельком услышанного им в начале переезда; слово это, звучавшее загадочно и красиво, передавалось эмигрантами из уст в уста: КАЛИФОРНИЯ. В действительности, это название взялось из какого-то утопического романа: Калифорнией испанцы окрестили сказочную страну, лежавшую где — то за горизонтом, на воображаемом острове.

Элеазар не принадлежал к числу людей, способных обольщаться миражами. Вдоволь наслушавшись рассказов о чудесах Калифорнии, он прибег к обычному своему средству: открыл наугад Библию, надеясь, что она прольет свет на эту загадку. И вот случаю или, вернее, Провидению было угодно, чтобы взгляд его упал на следующие слова Исхода:

"И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ: Я УВИДЕЛ СТРАДАНИЕ НАРОДА МОЕГО В ЕГИПТЕ И УСЛЫШАЛ ВОПЛЬ ЕГО ОТ ПРИСТАВНИКОВ ЕГО; Я ЗНАЮ СКОРБИ ЕГО,

И ИДУ ИЗБАВИТЬ ЕГО ОТ РУКИ ЕГИПТЯН И ВЫВЕСТИ ЕГО ИЗ ЗЕМЛИ СЕЙ В ЗЕМЛЮ ХОРОШУЮ И ПРОСТРАННУЮ, ГДЕ ТЕЧЕТ МОЛОКО И МЕД, В ЗЕМЛЮ ХАНААНСКУЮ…"[9]

Элеазара тотчас поразило явное созвучие слов ХАНААН и КАЛИФОРНИЯ.[10] Может, Калифорния и впрямь та самая "земля хорошая и пространная, где течет молоко и мед”, - недаром же люди вокруг расхваливают ее на все лады.

Бенджамин завопил от радости, когда отец объявил им о скором отъезде. Эстер покорно склонила голову. Кора же, наоборот, встрепенулась и подняла личико; глаза ее загорелись интересом.

Маршрут путешествия отличался пугающей простотой. Берега Миссисипи и калифорнийскую реку Сакраменто разделяли 2500 миль. Сначала дорога шла по пустыне, затем ее сменяли леса и, наконец, высокие горы. Проделывая по двадцать миль в день, можно было покрыть это расстояние за четыре месяца. Но главное и непременное условие состояло в том, чтобы достичь Сьерры Невады (в переводе с испанского, Снежной Горы) к началу октября. Позже она становилась непреодолимым барьером из ледников и гибельных провалов. И, поскольку уже стоял апрель, нельзя было терять ни одного дня.

Элеазар лихорадочно принялся за подготовку к новому путешествию. Он купил два брезентовых четырехколесных фургона, достаточно просторных, чтобы служить приютом всей семье. Высокие дуги, державшие плотный непромокаемый брезент, превращали этот "короб" в уютную палатку. Туда загрузили сундуки и мебель; драгоценную арфу из сикоморы осторожно уложили на толстый сенник, чтобы смягчить тряску. Запасы провизии состояли из муки, сахара, солонины, риса и сухих овощей, гороха, бобов и фасоли. В одном из фургонов находилась дровяная печурка для выпечки хлеба. Однако самым тяжелым грузом были мешки овса для лошадей, ибо, по рассказам проводников, дорога шла по голой равнине, где не сыщешь ни одной травинки.

Лошади их требовалось не меньше четырех — были главной заботой Элеазара. От их выносливости зависел исход путешествия, а, быть может, и сама жизнь людей. Но рынок кишел бессовестными барышниками, норовившими всучить неопытному покупателю за бешеные деньги какую — нибудь древнюю запаленную клячу. Элеазар попросил совета у Макбертона, начальника конвоя, сопровождавшего обоз, к которому он решил примкнуть, ибо пускаться в такую дорогу одним было бы чистым безумием: на всей этой огромной территории свирепствовали индейцы и мексиканские бандиты. Макбертону уже дважды довелось пересечь американский континент. Теперь он нанимался за деньги в проводники и охранники пестрой толпы эмигрантов, большей частью совершенно не готовых к нечеловеческим условиям подобного перехода.

Макбертон посоветовал Элеазару искать английских тяжеловозов, выращенных на севере Йоркшира. Мощные стати, ровный нрав и неприхотливость делали этих лошадей самыми надежными помощниками человека в долгом переходе через весь континент; вдобавок, они были крайне медлительны и мало годились под седло, а, значит, на них не позарятся ни воры, ни индейцы.

[9] Исход, III, 7–8.

[10] Ханаан по-французски звучит как "Канаан".