Горбатая гора: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вы его там у себя похоронили? — Он молча проклинал ее за то, что она позволила Джеку умереть на грязной дороге.

Техасский голосок прерывался, скользя по проводам:

— Мы поставили памятник. Он говорил, что хочет, чтоб его кремировали, а пепел развеяли на Горбатой горе. Я не знала, где это. Так что его кремировали, как он хотел, и как я сказала, часть праха мы тут похоронили, а другую я отправила на север его родным. Я думала, Горбатая гора где-то в тех краях, где он вырос. Но, зная Джека, не удивлюсь, если это такое выдуманное место, где поют синие птицы и бьет родник виски.

— Мы на Горбатой горе овец вместе пасли однажды летом, — сказал Эннис. Он почти не мог говорить.

— А-а, он говорил — это было его место. Я думала, это он про выпивку. В смысле, что он там наверху виски выпивал. Он много пил.

— Его старики еще в Лайтнинг-Флэт?

— О, да. Они там и умрут. Я их ни разу не видела. Они и на похороны не приезжали. Вы свяжитесь с ними. Думаю, они будут благодарны, если его воля исполнится.

Без вопросов, она была вежлива, но голосок был холодным как лед.

Дорога в Лайтнинг-Флэт шла по безлюдному краю мимо дюжины заброшенных ранчо, раскиданных по равнине через каждые восемь-десять миль: пустоглазые дома, потонувшие в бурьяне, поваленные изгороди. На почтовом ящике было написано «Джон С. Твист». Ранчо было убогим местечком, которое потихоньку завоевывал остролистный молочай. Коровы были слишком далеко, чтобы он мог оценить, в каком они состоянии, было только видно, что это черно-пестрая порода. Веранда вдоль фасада коричневого оштукатуренного домика, четыре комнаты — две внизу, две наверху.

Эннис сидел за кухонным столом с отцом Джека. Мать, полная и осторожная в движениях, словно выздоравливающая после операции, спросила:

— Будете кофе? Кусочек вишневого пирога?

— Спасибо, мэм, я выпью кофе, но никакой пирог мне сейчас в рот не полезет.

Старик сидел молча, сложив руки на клеенке и уставившись на Энниса сердитым, проницательным взглядом. Эннис узнал в нем нередкий тип человека из тех, кому всегда надо быть первым селезнем в пруду. Он не увидел ничего общего с Джеком ни в одном из родителей, вздохнул.

— Мне страшно жалко Джека. Даже не могу сказать, как жалко. Мы давно друг друга знали. Я приехал сказать, если вы не против, я могу отвезти его прах туда, на Горбатую гору, как его жена сказала, он хотел. Для меня это будет честью.

Тишина. Эннис покашлял, но ничего больше не сказал.

Старик ответил:

— Вот что, я знаю, где Горбатая гора. Он думал, он такой у нас разособенный, чтоб его похоронили на семейном участке.

Мать Джека пропустила это мимо ушей, сказала:

— Он приезжал домой каждый год, даже когда женился и жил в Техасе, и неделю отцу на ранчо помогал, ворота чинил, косил и всякое такое. Я у него в комнате ничего не меняла с тех пор, как он был мальчиком, и по-моему, ему это нравилось. Можете подняться туда, если хотите.

Старик сердито сказал:

— Мне тут никто не помогает. Джек, бывало, говорил: «Эннис дель Мар, — говорил, — привезу его когда-нибудь сюда, и мы сделаем из этого убогого ранчо конфетку». У него была какая-то дурацкая мысля, что вы с ним вдвоем переедете сюда, срубите себе домик, будете мне на ранчо помогать и приведете его в порядок. Потом, этой весной у него уже кто-то другой, и он уже с ним приедет сюда и построит дом и поможет вести хозяйство. Какой-то там с соседнего ранчо в Техасе. И с женой он собирается разводиться и сюда вернется. Так он говорил. Только как и все Джековы задумки, эта тоже не сбылась.

Теперь он знал — это была монтировка. Он встал, сказал, что конечно, он хочет посмотреть комнату Джека, вспомнил одну историю из тех, что Джек рассказывал про своего старика. Джек был обрезан, а отец нет; это беспокоило сына, который обнаружил это анатомическое различие во время одной жестокой сцены. Ему было примерно три или четыре года, рассказывал он, и он все время добегал до туалета в последний момент, сражался с пуговицами, сиденьем, не мог прицелиться и часто забрызгивал пол вокруг. Старик вечно ругался из-за этого, а в тот раз просто взбесился.

— Боже, он выколотил из меня все потроха, повалил на пол в ванной, порол ремнем. Я думал, он меня убивает. Потом говорит: «Хочешь знать, каково это, когда все кругом обоссано? Сейчас узнаешь» — и достает свою штуку и давай поливать. Намочил меня всего, потом швыряет мне полотенце и заставляет меня вытирать пол, снять одежду и выстирать ее в ванне, выстирать полотенце — я реву во всю глотку. Но пока он меня поливал, я заметил у него бесплатное приложение, какого у меня нету. Я увидел, что меня обрезали — как скотине уши подрезают или как клеймо поставили. После этого он мне был все равно как чужой.

Спальня, куда вела крутая лестница со своим собственным ритмом шагов, была крошечной и жаркой. Послеполуденное солнце било в окно на западной стороне, заливало узкую мальчишескую кровать у стены, запачканный чернилами стол и деревянный стул, духовое ружье на самодельной полке над кроватью. Окно смотрело на грунтовую дорогу, тянувшуюся на юг, и ему пришло в голову, что пока Джек рос, это была единственная дорога, какую он знал. К стене у кровати была прилеплена древняя журнальная фотография какой-то темноволосой кинозвезды, кожа ее стала пурпурного цвета. Было слышно, как внизу мать Джека открыла кран, набрала воды и поставила чайник на плиту, о чем-то приглушенно спросила старика.

Гардеробом служила неглубокая ниша с деревянной перекладиной поперек, выцветшая кретоновая занавеска на веревке закрывала ее от остальной части комнаты. Внутри висели две пары отутюженных джинсов, аккуратно расправленные на проволочных плечиках, на полу — пара стоптанных рабочих сапог, которые он, кажется, помнил. С северной стороны маленькое углубление в стене образовывало что-то вроде тайника, и там, одеревеневшая от долгого висения на гвозде, была рубашка. Он снял ее с гвоздя. Старая Джекова рубашка времен Горбатой горы. Засохшая кровь на рукаве была его собственной — фонтан крови из разбитого носа в тот последний вечер на горе, когда они боролись и Джек в одном акробатическом захвате коленом расквасил Эннису нос. Кровь была везде, на них обоих, и Джек остановил ее своим рукавом, но не надолго, потому что Эннис неожиданно врезал своему ангелу-хранителю наотмашь, так что тот, сложив крылья, полетел в заросли дикого водосбора.

Рубашка казалась слишком тяжелой, пока он не увидел, что внутри еще одна — рукава аккуратно заправлены в рукава Джека. Это была его старая клетчатая рубашка, потерянная, как он думал, давным-давно в какой-нибудь паршивой прачечной, его собственная грязная рубаха, с дырявым карманом и оторванными пуговицами, которую Джек украл и спрятал тут внутри своей — словно две кожи, одна в другой, две в одном. Он прижался лицом к материи и медленно вдохнул, ртом и носом, надеясь уловить слабый аромат дыма, горной полыни и острый сладковатый запашок Джека, но настоящего запаха не было, только память о нем, придуманная сила Горбатой горы, от которой не осталось ничего — только то, что он держал в руках.

В конце концов старый селезень отказался отдать прах Джека: «Знаешь что, у нас тут участок на кладбище, и его место там». Мать Джека стояла у стола, вырезая сердцевину из яблок острым зазубренным инструментом. «Приезжайте еще», — сказала она.

На обратном пути, трясясь по ухабистому проселку, Эннис проехал мимо деревенского кладбища, загороженного от овец провисшей проволокой: маленький квадратик, огражденный от безбрежной прерии, несколько могил, яркие от пластмассовых цветов. И ему не хотелось знать, что Джек будет лежать здесь, похороненный посреди этой горестной степи.

Несколько недель спустя, в субботу, он побросал к себе в пикап все Стаутамайровы грязные лошадиные попоны и повез в автомойку «Квик-стоп», чтобы отмыть их под большим напором. Когда мокрые чистые попоны были уложены в кузов, он зашел в магазин подарков Хиггинса и принялся изучать стойку с открытками.

— Эннис, чего ты там хочешь откопать в этих открытках? — спросила Линда Хиггинс, кидая размокший коричневый фильтр от кофеварки в мусорное ведро.