Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Нет, нет, обожди! — воскликнул я, пристыженный. — Все это не так просто. Мне необходимо подумать.

— Подумать? — повторил он, словно попытка добраться до сути стала для него еще безнадежней.

Голос его в ту секунду, когда он произнес это слово, до сих пор звучит у меня в ушах. И еще сегодня я отчетливо вижу: Шнайдер сидит напротив меня на диванчике и ждет результата моих раздумий. Ждет не шевелясь, терпеливо, покорно. Казалось, он просидит так же терпеливо всю ночь, если я всю ночь буду обдумывать его вопрос.

Да, тогда я дал маху. Ни разу мне не пришла в голову мысль, что в моей комнате находится молодой человек, который и впрямь просит помощи; просто он забыл, как это делается. Мое оправдание лишь в том, что мне был в ту пору двадцать один годик и я считал Шнайдера намного выше себя. Но если бы он в самом деле покинул меня в ту минуту и покончил бы с собой, то виноват был бы я. И разве можно полностью отрицать, что механизм саморегуляции не является одним из способов самоубийства?

Вот в чем причина того, что та ночь стала для меня незабываемой.

Итак, я сделал вид, будто о чем-то думаю, хотя думать было решительно не о чем. Не помню, сколько времени я просидел в такой малопочтенной позе.

— У тебя обо мне совершенно превратное представление, — сказал я наконец, ибо почувствовал, что тянуть дольше уже нельзя, — как раз два предыдущих года ты видел меня правильно, а сейчас… Нет, все не так, как тебе кажется.

— Что не так?

Как мне ему объяснить? Сказать, что у меня не было ни малейшего желания обманывать товарищей? Что я и правда был предан корпорации? И что сам свято верил в эту свою преданность? Верил и громким фразам заявления о выходе? Но теперь я уж вовсе не верил в это. Считал себя пошлым жуликом. Глупцом. Болтуном. Я восхищался логически ясным складом ума моего гостя, мне стало стыдно за себя. А он восхищался мною. Смешно. Но для нас это было глубоко серьезно.

— Ну и пусть я плыл по течению, — вырвалось у меня, так как вдруг я пришел в ярость.

К несчастью, это было его собственное выражение, которое он употребил совсем недавно. Наверно, Шнайдер опять решит, что я хочу прекратить разговор. А мою явную беспомощность сочтет игрой.

— Ну что ж, это можно себе позволить. — Неожиданно он отступил, приняв как должное мое признание. — Даже полезно. Я и это предвидел. Время от времени наш организм, вероятно, нуждается в том, чтобы отдать-себя-на-волю-волн. Необходимо снять напряжение. Если не учитывать этого, все может получиться шиворот-навыворот. Организм износится, и конец. Ведь целых два года… Это и впрямь превосходит человеческие силы. Впрочем, что я знаю об этих двух годах? Я видел тебя только в толпе однокашников, видел, что ты ничем от них не отличаешься. А что происходило с тобой в остальное время? Разве я видел тебя с другими людьми? Разве видел в аудиториях? А особенно ночью? Навряд ли ты дрых как сурок или тратил ночные часы на девок. А книги? — Равнодушным взглядом он скользнул по обложкам нескольких книг, которые валялись у меня в комнате. — Ведь чтобы отдать себя на волю волн, надо обладать недюжинными силами, а их человек черпает из какого-то источника. Нет, нет, можешь не говорить. Эта тайна принадлежит тебе. Кроме того, на меня она не может распространиться. Оставим прошедшие два года. Ни слова больше! Я ошибся и делаю соответствующие выводы. Только потому я и пришел к тебе. То, что ты совершил вчера, интересует меня лишь с одной точки зрения: не могу ли и я завтра соответственно изменить свое поведение, исправить кое-что.

Шнайдер говорил порой так тихо, что я с трудом разбирал слова. Мне кажется, это был уже скорее внутренний монолог, а не речь, обращенная к другому.

— Никогда нельзя полностью исключить неизвестное. Было бы безумием считать, что это возможно. Однако такой же жалкой представляется мне попытка сотворить фетиш из случайного. Ведь так называемое «неизвестное» существует только потому, что мы не в состоянии его разгадать. И если я это признаю — а почему бы и не признать? — то, стало быть, все дело во мне. Я подтверждаю свою неспособность разгадывать неизвестное. Вот и все. В какой-то книге я прочел, что мы живем в век страха. Трусливая похвальба! Как будто человечество еще в глубокой древности не действовало лишь из чувства страха. И как будто кучка людей не использовала это чувство для того, чтобы завладеть миром. Конечно, кучка была не столь глупа, чтобы называть вещи своими именами. Умные люди позолотили пилюлю: придумали всякие разности, чтобы скрыть страх. Мастерски, безусловно. Лично я не знаю, чего должен бояться человек, если не считать ошибочных умозаключений — ведь именно к ним приводит страх. Что касается неизвестного, то его можно ввести в определенные рамки и даже обезвредить. Конечно, некоторую свободу действий ему надо дать, но при этом держать под контролем. Тогда неизвестное будет иметь власть лишь постольку, поскольку я это дозволю. Постепенно дело придет к тому, что у неизвестного останется лишь маленький высокочувствительный пятачок. Такова цель, несомненно достижимая цель! И я вовсе не считаю, что и этот пятачок следует обезвредить, лишить функций раздражителя. Во всяком случае, не теперь. Функция раздражителя кажется мне весьма важной, ведь она создает импульсы для действий, которые мы обычно обуздываем. Это, так сказать, щепотка соли в нашей пресной пище или специальная смесь, добавляемая в бензин. Препарат, возбуждающий половую деятельность, и так далее и так далее. В химии это называется редкими элементами. Синтетическим путем мы еще не можем их получить. Да, неизвестное повышает потенцию. Даже в буквальном смысле этого слова. Я сам это испробовал… Итак, не будем больше вспоминать о двух прошедших годах. — Шнайдер снова вернулся к началу разговора. — Ты как личность интересуешь меня столь же мало, что и я тебя. Речь идет о твоем внезапном решении порвать с корпорацией. Факт этот прежде всего расширяет почти до необозримых пределов понятие неизвестного, как я его ощущаю. Весь мой механизм саморегуляции выходит из строя. — По-моему, Шнайдер впервые употребил термин «механизм саморегуляции». — В эти дни я стоял перед механизмом и передвигал то один, то другой рычаг. Для контроля. И рычаг опасности тоже. На всякий случай он у меня есть. Я проверил все вводы и предохранители. Они в исправности, действуют. Нигде не допущено ошибки ни в схеме, ни в теории. Если бы я на минуту потерял бдительность, то, наверно, вообще ничего не заметил бы. Механизм работал бы по-прежнему. Но в моем сознании зажглась контрольная лампочка. Сигнал тревоги. Прибор функционирует вяло, с трудом и, видимо, только по инерции. Это недопустимо… Боюсь, ты насмехаешься надо мной, ведь я пустился в откровенность. На твоем месте я тоже смеялся бы. Но послушай: я считаю тебя человеком гораздо более смелым, чем я. Несомненно, ты можешь позволить себе хотя бы намекнуть, в чем дело. И при этом не бояться, что твой конкурент в моем лице чересчур уж укрепится. Я готов сломать свой механизм и сконструировать новый, более совершенный, — еще не все потеряно. Но прежде чем я начну работу, я должен знать причину твоего решения порвать с корпорацией.

— Опять двадцать пять. Я же говорил: я плыл по течению, — еще раз заверил я Шнайдера.

— Ну хорошо, согласен, — сказал мой гость примирительно. — Давай не будем спорить о выражениях, пусть будет по-твоему. Ты выплыл из корпорации точно так же, как до сих пор плыл с ней рядом или же с ней вместе. Иначе говоря, вопрос должен быть сформулирован точнее: почему ты счел, что настало время выплыть из корпорации?

— Никакого «почему» не существует. Я сделал это просто потому… потому, что должен был так поступить. Не мог иначе.

— Но в чем причина? — Он был настойчив.

— Причины вообще нет. Быть может, она найдется потом.

— Потом? Как это понять?

— Или вообще не найдется. Вчера я, во всяком случае, ее не знал. Я решил за час до того, как подал заявление.

— Что произошло в этот час?

— Ровным счетом ничего. Внезапно я почувствовал, что сыт по горло. Возможно, поддался настроению, капризу.

Примерно так оно и было. Я говорил правду. Хотя правда и звучала позорно. Я ощущал ярость и стыд одновременно. И чуть было не расплакался, таким показался себе ничтожным. Если бы Шнайдер не спрашивал, как ему поступить в соответствии с его логикой и что или кто заставил меня на сей раз плыть против течения, я бы, наверно, почувствовал себя совершенно раздавленным. Но он был одержимый, видел только себя и свой механизм. Для него не существовало ничего, что не поддавалось бы учету, ничего, что заставило бы его, а тем паче меня — ведь мною он восхищался — совершить не до конца продуманный поступок. Он пиявил и пиявил меня. Пиявил его безглазый взгляд через стекла очков. Пиявила неподвижность позы. А его голос, монотонный, лишенный всяких оттенков, проникал до мозга костей, разрушал каждую клеточку тела.

— Меня не так уж изумляет тот факт, что ты принял решение перед самым поступком, — оказал он. — Я согласен, что в некоторых случаях это необходимо. Именно для того и существует рычаг опасности. Но я просто не могу взять в толк, почему ты сказал «потом» в связи с твоим решением. Подразумевал ли ты под этим, что сделал шаг, все последствия которого нельзя обозреть? Шаг на чужую территорию? Так сказать, на топкую тропу в слабой надежде на то, что рано или поздно найдется твердый путь? Гм! Большой риск. Разве это так необходимо?

— Мне все трын-трава.

— Тебе все кажется трын-травой, потому что для тебя это естественно. У тебя есть чувство уверенности в себе, мне его недостает. Для меня твой поступок был бы непозволительным легкомыслием. Но кто поручится, что я не совершаю ошибку, недооценивая риск для выявления потенциальных возможностей человека? Все дело в том, что я химик. А химик не может вслепую смешивать различные реактивы, надеясь на успех. Для меня все это куда сложней, чем для тебя… «Каков будет твой очередной шаг?

— Наверно, пойду работать на завод. Все решится в ближайшие дни.

— А это зачем?

— Чтобы зарабатывать деньги.