Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но ведь это входит в круг моих служебных обязанностей, — сказал я. К тому же я готов судить о твоих собратьях по их лучшим представителям, а не по всякому сброду и случайным попутчикам, которые только сеют смуту и с помощью грязной брани пытаются вынудить меня к суровым мерам. Этого удовольствия я им не доставлю.

— Ты совсем не так их понимаешь, — опять услышал я в ответ.

— Наверное. Но я хочу этим только сказать, что встречал и таких, которые внушали мне величайшее уважение. И если бы не запрет, накладываемый моей должностью, я бы предложил им поселиться у нас в доме и есть с нами за одним столом.

— Это правда? Ты бы это сделал? — спросила она.

— А почему бы и нет? Общение с выдающимися личностями всегда обогащает. Не так уж их много в целом мире. Или хотя бы здесь, в Риме. Оглядись вокруг. Или поищи их в нашем тусклом обществе. А что они о некоторых вещах придерживаются другого мнения, не имеет ни малейшего значения. Это никак не связано с ценностью их личности как таковой. Если кто-то мыслит глубоко и последовательно, хотя и по-своему, его понимаешь без лишних слов. К сожалению, я не могу себе позволить общение с ними.

Подобные беседы происходили у нас с ней довольно часто. Они ни к чему не привели — кроме разве того, что Клавдия укрепилась в надежде обратить меня в свою мнимую веру.

И именно эта надежда делала ее счастливой. Поразительно, она прямо расцвела и помолодела на глазах. У нее даже цвет лица изменился, что подметили и посторонние. За последние недели мне не раз доводилось слышать, как другие женщины говорили ей: «Вы так молодо выглядите, дорогая! Как это вам удается?»

Может, это было лишь следствием наших ласк. Хотя, вероятно, есть и другое объяснение: учение христиан, требующее от каждого умереть за то, что они называют верой, с такой же готовностью, с какой солдат умирает за свое отечество, усилило в Клавдии жажду жизни, а это вернуло ей молодость и женское обаяние.

Во всяком случае, я не питал никаких иллюзий. Ко мне, то есть к ее мужу, все это не имело почти никакого или вовсе никакого отношения.

Между прочим, в разговоре я как-то упомянул, что садовник, получивший вольную, обещал молиться за меня и что такое обещание я уже не раз слышал от других христиан.

— Очевидно, и ты молишься за меня?

— Конечно, — заверила она меня с по-детски наивной серьезностью.

Лишь теперь я наконец подхожу к рассказу об обстоятельствах, показавших мне, что выбора у меня нет и что мое решение, в сущности, давно уже предопределено. К рассказу о беседе, состоявшейся несколько дней назад между мной и одним из старейшин их общины, человеком, к которому я с первого взгляда проникся величайшим почтением.

Насколько я знаю, христиане именуют его епископом, титул этот, вероятно, завезен к нам из Малой Азии, что, впрочем, несущественно. Имя его я не стану здесь называть, поскольку не исключено, что мои записки все же попадут в посторонние руки. А я не хотел бы, чтобы у этого человека из-за меня возникли какие бы то ни было неприятности.

Основные данные его биографии были мне известны. Я заранее затребовал его дело из регистратуры. Кто бы ни стал моим преемником, я весьма настойчиво рекомендовал бы ему сохранить эту созданную мной лично службу. Оказалось чрезвычайно полезным иметь точные, сведения о жизненном пути наиболее выдающихся деятелей. Благодаря этому получаешь возможность выносить решения сообразно каждому конкретному случаю, что кажется мне более разумным и правильным, чем единый шаблонный подход. Кроме того, христиане теряют присущую им самоуверенность, когда замечают, насколько хорошо мы осведомлены, и перестают доверять друг другу. К этому надо добавить, что они и сами располагают удивительно точной и хорошо налаженной службой информации. Не раз оказывалось, что они были прекрасно осведомлены о мерах, согласованных нами на закрытом заседании только накануне вечером. К сожалению, приходится считаться с тем, что они имеют своих агентов в наших ведомствах.

Тому, о ком я говорю, было пример-но лет семьдесят пять. Родом он был из Эфеса, причем из весьма состоятельной греческой семьи. В молодости изучал философию в Афинах и Александрии, в Александрийском же университете затем некоторое время преподавал. Однако уже к тридцати годам сблизился с христианами, вероятно, под влиянием женщины, на которой впоследствии женился и которая погибла во время беспорядков в период правления императора Марка Аврелия. Случайно ли он тогда уцелел или же христиане где-то его укрыли, потому что очень дорожили его жизнью, понять из бумаг нельзя. Позже он много странствовал, в основном по Малой Азии, однако его имя попадается и в донесениях из Франции и Испании. В этом отношении жизнь его почти не отличается от жизни других апостолов христианства — почти все они не имели постоянного места жительства и странствовали от одной общины к другой.

Ознакомился я также и с его сочинениями, ходившими по рукам в общинах; впрочем, я еще раньше обратил на них внимание. Они выгодно отличались от обычных подстрекательских или апологетических текстов, содержавших по большей части клевету на нашу религию и написанных намеренно примитивным языком, дабы вернее воздействовать на простой народ. Послания же этого человека отличались не только прекрасным слогом, но еще и великолепной, чисто классической простотой и выразительностью. Казалось, он вообще не придавал значения отстаиванию своей точки зрения; видимо, считал ее само собой разумеющейся. Это бросилось мне в глаза и во время нашей с ним беседы: в его тоне чувствовалось не бессильное раздражение, а скорее превосходство человека, настолько уверенного в своей правоте, что он может себе позволить уважать другую точку зрения и не считает нужным ее опровергать. В своих трактатах он призывал с пониманием относиться к язычникам — так в кругах этих безбожников пренебрежительно именуют нас, еще не предавших религии отцов. Мне запомнилось одно место, где он предупреждает своих сторонников, что, следуя не духу, а лишь букве христианского учения, они окажутся суевернее нас, язычников, и что их богу не угодны жертвы, принесенные не из любви к тем, на кого еще не снизошла благодать нового света. Я цитирую по памяти. В Риме он появился сравнительно недавно, до того он полгода провел в Милане. Там он пользовался большой популярностью, о чем мне немедленно доложили. Поскольку своим тихим нравом он действовал скорее умиротворяюще на христиан, в любую минуту готовых к бурной вспышке, то, в сущности, не было повода принимать против него какие-либо меры. Но я считаю необходимым подавлять в зародыше всякую попытку превратить Рим в центр подрывного движения. Пусть лучше их провинциальные общины враждуют между собой из-за первенства. Поэтому я приказал схватить и судить этого человека.

На допросе я не присутствовал, но дал своим подчиненным строгое указание избегать каких-либо дискуссий и просто объявить, что обвиняемый высылается на основе эдикта, запрещающего вербовку в христианскую общину. Я позаботился о том, чтобы слух не только о мягком приговоре, но и о мягком обращении с этим стариком дошел до ушей христиан, дабы лишить их всякого повода к новым безрассудствам.

Я распорядился также, чтобы после оглашения приговора этого человека привели ко мне. Такое бывает лишь в исключительных случаях; обычно я остаюсь за сценой. Не говоря ужо о том, что у меня нет времени лично вникать в каждое рядовое дело, ореолу государственной власти даже повредило бы, если бы я стал появляться слишком часто.

Когда старика ввели в мой кабинет, я поднялся из-за стола, чтобы приветствовать его, и предложил ему сесть. Потом осведомился, не надо ли распорядиться, чтобы принесли какое-нибудь освежающее питье; но он только улыбнулся и отрицательно покачал головой, так что я сразу же отослал чиновника, доставившего его ко мне.

— Полагаю, вы знаете, кто я такой, — начал я.

Он вежливо кивнул.

Уже по тому, как он опустился в кресло, я сразу понял, что передо мной человек, получивший хорошее воспитание. Он держался совершенно естественно, без малейшего намека на напыщенную скованность, свойственную людям, изо всех сил старающимся подчеркнуть свой аристократизм. Но и без малейших признаков подобострастия или строптивости, всегда свидетельствующих о зависимом положении человека. Он сидел передо мной как равный мне по положению гость, которого я пригласил, чтобы выслушать его компетентное мнение и который лишь из вежливости не счел возможным отклонить мое приглашение. Такое встречается крайне редко; почти все приходящие ко мне чувствуют себя скованно, зная, кто я, и держатся неестественно. А если я веду себя естественно и непринужденно, они мне не верят.

Он мне вообще очень понравился. Хотя бы такой чисто внешний штрих: он не носил бороды и был тщательно выбрит — в противоположность многим христианам, считающим своим долгом подчеркивать пренебрежение к обывательским нормам приличия и причастность к простому люду с помощью нечесаных бород, неопрятной одежды и других бьющих в глаза примет варварства. Короче говоря, он производил впечатление человека очень старого и слабого, по отнюдь не дряхлого и вполне владеющего своим телом и духом. Нос у него был тонкий, благородной формы, а губы еще сохранили следы былой пухлости и яркости. И даже теперь, уже голубовато-бледные, они все равно не были похожи на губы фанатиков, упрямо сжатые или искаженные злобой. Взгляд его глаз, полуприкрытых тяжелыми усталыми веками, большей частью был устремлен куда-то вниз, но это не выглядело как проявление невнимания к собеседнику. Вероятно, он принадлежал к тому типу людей, которые больше полагаются на слух, чем на зрение. Когда он широко открыл глаза, они показались мне непропорционально большими. Возможно, в его жилах текло больше восточной крови, чем я полагал. А может, он был просто-напросто близорук. Но главное — взгляд его был скорее внимающим и впитывающим, чем излучающим. Руки его свободно покоились на коленях, а не были крепко сцеплены, как это принято у христиан, из-за чего мне всегда казалось, будто они вынуждены судорожно за что-нибудь цепляться, поскольку та пустота, которой они поклоняются, не дает им никакой опоры. Не помню, сделал ли он за время нашей беседы хотя бы один жест. Руки его просто отдыхали.

— Само собой разумеется, я тоже знаю, кто вы такой, — продолжал я. Читал ваши сочинения. Мне известно также, какое влияние вы оказываете на своих сторонников. Весьма благодатное влияние, с моей точки зрения, точки зрения судьи. Простите! Я пригласил вас к себе не для того, чтобы говорить вам комплименты, в коих вы не нуждаетесь. Приговор суда я, к сожалению, не в силах изменить. Мне крайне неприятно подвергать высылке человека, годящегося мне в отцы, по этого требует закон. Я мог добиться лишь того, чтобы было подобрано место ссылки, не вредное для вашего здоровья. Мне доложили, что климат в Таврии мягкий и приятный; сам я там еще не бывал. Я намереваюсь сделать все от меня зависящее, чтобы тамошние власти обращались с вами как можно более деликатно. Но гарантировать этого, к сожалению, не могу. Наместники провинций чрезвычайно высоко ценят свою самостоятельность, из-за этого у нас достаточно часто возникают трудности. В общем, об этом не стоит и говорить, это все вещи само собой разумеющиеся. Я пригласил вас к себе, чтобы обсудить нечто сугубо личное, то есть не как официальное лицо, призванное решать проблемы, по которым мы с вами, к сожалению, придерживаемся разных взглядов. Другими словами, я не могу требовать, чтобы вы вникли в суть моего вопроса, и полагаюсь только на вашу добрую волю. Чтобы уж покончить с этим, сразу же добавлю: эпитет «личное», который я употребил, верен лишь в известном смысле. Моя интуиция — назовем пока так это чувство — подсказывает мне, что вопрос этот затрагивает также и вас, то есть христиан. А может быть, и вообще будущее всего мира, как ни самонадеянно это звучит. По-видимому, мне нет нужды заверять вас, что ни слова из того, о чем мы здесь говорим, не выйдет за стены этой комнаты — во всяком случае, насколько это зависит от меня. Ваше умение разбираться в людях предохранит вас также от подозрения, что моя откровенность, скажем, всего лишь уловка опытного законника, и цель ее незаметно выведать у вас то, что потом можно будет обратить против ваших же приверженцев. Однако мое вступление затянулось, и, чтобы в свою очередь выказать вам полное доверие, я сразу спрошу; известно ли вам, что моя жена — член здешней христианской общины?

Он немного подумал.

— Вашу супругу зовут Клавдия, не так ли? — спросил он.

— Да. — Все же мне было немного неприятно услышать имя жены из его уст.

— Помнится, мне говорили, что она ваша жена. Но потом я совсем об этом забыл. Ко мне ведь очень многие приходят. Иногда устаешь и слушаешь не так внимательно. Извините, пожалуйста.

— Вполне вас понимаю, — заметил я. — Между прочим, Клавдия не сказала мне, что была у вас. И чтобы сразу внести ясность: она за вас не просила.