Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Нет, Нора не ошибается в Ламбере. Она слегка откидывает голову и спрашивает: «Ну, как?» И, высвободившись из его объятий, начинает быстро раздеваться. Все это уже смотрено-пересмотрено в кино. А Ламбер? Ведь есть же все-таки нюансы, которых киноаппарату не уловить. Так, Ламбер, к примеру, не смотрит, как раздевается Нора, а идет к зеркалу, где рядом, на стуле, лежит ее сумка, и, повернувшись спиной к Норе, сует в сумку деньги. Надо полагать, деньги он держал наготове, в кармане пиджака, чтобы не рыться в бумажнике.

Этакий небольшой нюансик. Понятно. Нора, снимая через голову платье или стягивая чулки, прислушивается к тому, что делает Ламбер, особенно к звяканью замочка, — осторожность не мешает. Другому клиенту она не разрешила бы и близко подойти к сумке — вот уж была бы глупость так глупость, и, если денежки тебе улыбнутся, пеняй на себя. Ни одному клиенту она не доверила бы решать, сколько с него причитается, это значило бы отдаваться задаром. Но на этого папашу можно положиться. Заглянешь потом в сумочку, в деньги наверняка тут как тут. Вполне достаточная сумма.

Но откуда, собственно, человеку знать, какая сумма нынче считается достаточной?

Однако же Нора, видимо, знает: папаше больше по душе, чтоб она не столько хлопотала о деньгах, сколько позволила ему разыграть доброго папочку, который украдкой сует своей девочке гостинец. Такие мужчины зачастую сентиментальны, и с этим, хочешь не хочешь, приходится считаться. Надо ли говорить «спасибо», заслышав звяканье замочка? Не лучше ли, быстро подбежав к клиенту, от всего сердца его обнять? Даже если она еще не совсем разделась. Как раз, может, пока не разделась, чтобы клиент понемногу привык и не испугался ее внезапной наготы. Ведь и такое уже бывало. Ах, что за трогательная картина для киноаппарата! Девица, не совсем одетая, обнимает пожилого господина. Вот как она ему доверяет!

Ну а Ламбер? Когда женщина для тебя раздевается, тут уж нельзя молчать. Даже если Нора ошибается и Ламбер ничуть не сентиментален, этого требует ситуация. Два-три слова, те, что говорят от века, сказать необходимо. Неважно, соответствуют ли они истине, но этого требует атмосфера, ибо самая жаркая плоть может неожиданно обратиться в ледяную и злобную.

Итак, скажет ли Ламбер, пока Нора раздевается — что длится не слишком долго, — пока аккуратно складывает вещи на спинку стула, скажет ли Ламбер, когда она вся изогнется, чтобы расстегнуть лифчик или когда стягивает чулок, скажет ли он: «А ты раз от разу все хорошеешь, сокровище мое»? Подобный комплимент наверняка ей по душе, и даже не столько слова, сколько тон, каким они сказаны. Или Нора уже села к нему на колени и он ее ласкает? Но уж тут атмосфера так накалится, что, пожалуй, и слово «любовь» не покажется смешным, и Нора наверняка отреагирует коротко: «Ну, так пошли скорей, малыш!»

Все это можно спокойно предоставить кинокамере, она умеет снимать такие сцены пристойнее, чем они разыгрываются в действительности. Потом, однако, кинокамера попадает в затруднительное положение: ситуация становится нефотогеничной и вряд ли стоит пикантный пролог портить пресным эпилогом.

Но Ламбера просто немыслимо отпустить, сказав: «Большое спасибо!» Что до Норы, то ей безразлично, когда смотрят, как она раздевается, это даже полезно; когда одеваешься, вовсе ни к чему, чтобы рядом околачивался мужчина. Это действует на нервы.

— Ступай, пожалуй, вперед, малыш, — говорит Нора.

Обращением «малыш» она пользуется по привычке. Ведь Ламбер вдвое ее старше. Но этого клиента есть даже смысл бегло чмокнуть на прощание в щеку, чего она не сделала бы для другого. Пусть он сейчас не в настроении и не скажет, что она все хорошеет раз от разу, но в понедельник на службе ему, пожалуй, вспомнится, как очаровательно потянулась к нему малютка Нора, чтобы поцеловать на прощание, как спряталась за дверью — в коридоре ведь могли быть люди — и крикнула ему вслед, в дверную щель:

— Приходи еще поскорее.

Слышно, как она изнутри поворачивает ключ в дверях. По лестнице Ламбер из каких-то соображений спускается тихонько, хотя в этой гостинице вовсе ни к чему так уж деликатничать. Портье в стеклянной кабинке глаз не поднимает, посетители этого не любят. Надо ли подождать Нору в пивной и предложить ей чего-нибудь выпить? Нет, еще нарвешься на неприятность, она на работе и дорожит временем.

Но вам-то, собственно, какое дело, господин протоколист? Почему вы сами не отправитесь к Норе, если уж вас разбирает любопытство, как такие дела делаются? Ничто вам не мешает это сделать. На службе вашей это не отразится, вы ее все равно потеряли, а ежели за вами следует агент и увидит, что вы вошли с Норой в отель и пробыли там с полчасика, так господин Глачке только с удовлетворением скажет: «Этим должно было кончиться».

Но вы вместо себя отправили Ламбера, а разве это в какой-то мере не… ну, скажем, в какой-то мере не постыдно?

Чтобы нечаянно не повстречаться с Ламбером на Гетештрассе, ибо могло случиться, что тот и вправду возвращался бы от Норы и встретиться им было бы пренеприятно, протоколист на обратном пути быстро сворачивает на Кляйне-Бокенхеймерштрассе, крошечную улочку со скверной мостовой, пережившую бомбежку Франкфурта. Такие улочки куда более живучи, чем блистательные бульвары с роскошными магазинами. Но именно в такой-то улочке и находит свое сомнительное завершение затянувшийся воскресный вечер протоколиста. Сомнительное потому, что оно напоминает некое малое прошлое, которое в будущем может стать поводом для недоразумений.

Так вот, когда протоколист в нерешительности останавливается перед одним из ресторанчиков или погребков, дверь распахивается и какое-то мгновение улочка звенит от голосов и запущенного во всю мощь проигрывателя. А из дверей, спотыкаясь, вываливается субъект, явно хвативший лишку.

Преступность во Франкфурте чрезвычайно высока, это известно каждому. Поэтому протоколист спешит отступить в сторонку, чтобы не попасть под руку разбушевавшемуся пьянице. Но увы, безуспешно! Незнакомец узнает протоколиста и принимается честить его по всей форме, да еще и на франкфуртском диалекте.

— Ага, вас-то я и поджидал, хлыщ паскудный. И передайте вашему хреновому шефу, уж если желает меня контролировать, пусть пришлет кого понимающего, а не этакого шута горохового, которого за сто метров против ветра узнаешь. Ну а если ему что не так, пусть сделает одолжение и свою дерьмовую работенку сам выполняет, пусть-ка всю ночь, глаз не смыкая, торчит на чердаке. Полюбуюсь я на его насморк. Передайте ему это от моего имени, чтоб вас… чтоб вас… — кричит он вслед протоколисту, которому, увы, и прошмыгнуть-то в один из пассажей, ведущих к Гроссе-Бокенхеймерштрассе, не удается, ибо они давным-давно закрыты решетками на ночь. — И этакий фрукт в университете учился, диплом получил. Совести нет, чтоб вас… чтоб вас… — слышит за своей спиной протоколист.

Постыдное завершение постыдного воскресного дня. За которым следует бессонная ночь.

Кто нынче в силах выдержать еще и бессонные ночи? Служба государственной безопасности не слишком ценит эти усилия, она рекомендует снотворное.

У протоколиста не нашлось снотворного. И он попытался доказать, что способен с достоинством выдержать благодеяние первой бессонной ночи.

И все же протоколисту пришлось еще раз возвратиться к прежней деятельности, хоть и ради Эдит.

Утром он позвонил своему бывшему коллеге из другого отдела и спросил, не могут ли они встретиться в обеденный перерыв.

Человек этот, кстати сказать по фамилии Майер, имел дело не столько с политикой, сколько с торговлей наркотиками. Но так как торговля наркотиками располагает превосходно функционирующей международной организацией, достаточно часто вторгавшейся в политику, то служба государственной безопасности считала своей обязанностью держать под наблюдением и эту область.

Протоколист попросил господина Майера не распространяться об их свидании, почему тот и предположил, что увольнение протоколиста всего-навсего искусно разыгранная комедия, чтобы ввести в заблуждение каких-то подозрительных лиц. Протоколист просил господина Майера справиться, не сохранились ли документы об аресте д'Артеза в 1941 году. Тот сразу же припомнил это имя.

— Был, кажется, запрос из Парижа. Я видел циркулярное письмо. Хотя в связи с наркотиками это имя у нас не проходило.

Протоколист пояснил ему, что речь идет не о недавно убитом в Париже человеке, а об известном немецком артисте, миме, пользующемся этим псевдонимом, настоящее его имя — Эрнст Наземан, он родственник владельцев фирмы «Наней». Господин Глачке интересуется этим делом из политических соображений.

— Да на кой пес твоему Глачке старый хлам нацистских времен? — удивился господин Майер.

— Арест более чем двадцатилетней давности позволит, быть может, судить о личности этого человека и его нынешней деятельности. Мы блуждаем в потемках, да еще с оглядкой на фирму «Наней».

— Так этот тип марксист?