Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А-а, все это не интересует уважаемого господина. Его, видимо, интересует только толстуха, которая торчит у него по ночам. Что можете вы сообщить нам по этому поводу?

— Пока ничего. Неуместно же было без всяких околичностей спрашивать его.

— А в его квартире или в его комнате вы ничего не приметили, что указывало бы на подобную особу?

— Нет.

— Ну ладно, все они изрядные пройдохи. Оставим это пока. Вернемся к письму. Вы сказали, что беседовали с Лембке о письме. А он не обратил ваше внимание на бесстыдную угрозу, которая содержится в письме?

— Бесстыдную угрозу?

— Да, в заключительном абзаце, где этот любезный современник угрожает нам актами мести.

— Но этого… этого я не заметил. Я посчитал эти слова просто логическим выводом из его рассуждения.

— Покорно благодарю за такую логику, милейший. А какой логикой вы объясните, что ваш Лембке показал вам копию письма?

— Мы с ним как-то говорили об этом убийстве… мне пришлось… это же входило в мою задачу, поскольку мне надо было собрать сведения о д'Артезе. Я должен был завоевать доверие господина Лембке.

— Что вам, сдается мне, и удалось как нельзя лучше. Поистине бесподобно. Совершенно новый метод. Иными словами, ваш Лембке знает, что вы к нему приставлены.

— Отнюдь нет. Он знает, что друга его здесь допрашивали в связи с парижским убийством, знает, что мне это дело известно и что мы им занимаемся. Мне пришлось ему все рассказать, чтобы вызвать на разговор. Вообще же дело это его вовсе не занимает.

— А что же занимает вашего Лембке, с которым вы на столь удивительный манер сдружились?

— Этого я тоже не могу сказать. Быть может, его профессия. Или, пожалуй, нет. Я слишком еще мало знаком с ним, чтобы определить это.

— А как понимать, что беседа, которую вы имели с ним по поводу письма, не записана на ленту?

— Беседа? А-а, очень просто. Он показал мне письмо в пивной на Ротхофштрассе. Поэтому.

— Какая предосторожность! А позднее, в его комнате, вы больше о письме не заговаривали?

— Нет, как я уже сказал, дело это не интересует господина Лембке. Мы беседовали на другие темы.

— А-а, на другие темы. Можно узнать, на какие?

— Да ни о чем особенном. На безразличные темы.

— Было бы куда лучше, если б вы предоставили решать, что безразлично, а что нет, людям, обладающим большим опытом. Извините за резкость. А как же случилось, что эти безразличные темы, на которые вы беседовали, не были слышны в микрофон?

— Может, он плохо установлен. А может, мы сидели в другом конце комнаты. Я не очень долго оставался у господина Лембке.

— Тридцать одну минуту, любезный. За тридцать одну минуту можно переговорить о куче вещей. Ну хорошо, допустим, дело здесь в технических неполадках. Мы это выясним. Но вернемся еще раз к письму. Парижское убийство и нас не слишком интересует. В порядке одолжения парижским коллегам я, правда, позвонил в наше гамбургское отделение, просил проверить упомянутые в письме факты, ибо все, что там сказано, вполне может соответствовать действительности, само же по себе дело об убийстве можно со спокойной совестью положить на полку. Это, однако, не значит, что вместе с тем закончено и дело д'Артеза, на которое мы наткнулись в ходе расследования. Допустим, что все изложенное в письме соответствует фактам, но тогда остается нерешенным вопрос, каким образом этот Эрнст Наземан и его гаранты, как он их называет, в течение двух недель собрали такой обширный материал о подозрительном и вдобавок уже двадцать лет как объявленном умершим субъекте, материал более обширный, чем собрала парижская полиция, которую, видит бог, не упрекнешь в нерадивости? Разве это не подкрепляет подозрение, которое я питаю с самого начала, что мы имеем дело с международной организацией, организацией, по-видимому, весьма крепко сколоченной, задуманной с расчетом на будущее, располагающей на удивление четко функционирующей подпольной службой информации? Как объяснить, что подобная организация, очевидно существующая уже многие десятилетия, ускользала от внимания тайных полиций всего мира? Вот вопрос, над которым я размышлял, читая ваши отчеты об этой второстепенной фигуре, какой является Лембке. Ибо в том, что это фигура второстепенная, сомневаться не приходится. Я считаю его подчиненным агентом, информатором внутри организации, не больше, видимо, ему доверяют передачи относительно маловажных сведений. А то обстоятельство, что организация эта использует для своих целей подобных субъектов, указывает, как ужасающе широко развита ее сеть, и, чтобы раскрыть эту сеть или по крайности хоть ухватиться за ее кончик, считаю весьма похвальным, что вы сблизились с этим Лембке и вошли к нему в доверие. Благодаря вашей помощи мы сделали колоссальный шаг вперед. Будьте уверены, я должным образом отмечу вашу деятельность. Но этим еще не объяснено, почему ни одна тайная полиция не занялась этой опасной организацией. В оправдание можно, конечно, сказать, что ведомства, отвечающие за общественный порядок в послевоенные годы, были повсюду заняты многочисленными актуальными проблемами, мало того, проблемами, постоянно требующими неукоснительных мер, и что поэтому истинный враг ускользнул от нашего внимания. Безусловно, доля правды в этом есть, но подобная разгадка представляется мне чересчур упрощенной. Я полагаю, что нашел лучшее объяснение этому, и опять-таки на основании ваших отчетов, милейший. Да, в самом деле, вам незачем делать удивленное лицо. Благодаря вашим не слишком-то интересным отчетам об этом Лембке я нащупал принцип действий названной вами организации; мало того, если хотите, именно то обстоятельство, что ваши отчеты были относительно малоинтересны, приблизило меня к решению вопроса. Эти люди, которых мы, упаси бог, не смеем недооценивать, даже если сами себя они и переоценивают, что, к примеру, доказывает это наглое письмо, видимо, извлекли уроки из истории тайных организаций и сделали для себя выводы. Иные революционные партии, как бы мы их ни называли: нигилистические, анархистские, радикальные или еще как-то, — да, даже нацисты действовали по исторически устаревшему принципу, и это, видимо, было одной из основных причин, почему их господство, несмотря на тоталитарный аппарат, держалось всего двенадцать лет, — все эти партии и организации совершали одну ошибку: они использовали актуальные проблемы только как повод, чтобы заставить о себе говорить и привлечь к себе сторонников. Благодаря этому их замечали и могли проявить к ним свое отношение или принять против них меры. Этой ошибки — а мы можем говорить об ошибке, даже политическая и партизанская тактика, что нынче очень в моде, в этом смысле ошибка, ибо противник раскрывается и его можно легче разгромить, — этой ошибки такие люди, как д'Артез и его сотоварищи, не совершат. Основной принцип тайной организации, с которой мы имеем дело, состоит, на мой взгляд, в противоположность прежним, как раз в уклонении от любого участия в обсуждении актуальных проблем. Меня не удивило бы, если бы в этой организации существовало категорическое запрещение всякой актуальности и члены ее обязаны были бы приносить соответствующую вступительную присягу. Скажите, что актуального сообщил вам этот Лембке за те две недели, что вы с ним встречались? Ничего, ровным счетом ничего. Выспренние или чуть менее выспренние фразы, которые с таким же успехом можно было вещать и сто лет назад. Разве вам это не бросилось в глаза? Да и с письмом дело обстоит не иначе. Подчеркнутая неактуальность как маскировка. Понимаете, какой это опасный принцип? А чтобы не слишком выделяться замкнутостью — мнимая актуальность. Младший библиотекарь, кабаретист. Профессии, поверхностно соприкасающиеся с социальными проблемами. Поверхностно! Это могут быть даже учителя и священники. Считается, что они говорят о Цицероне или религии, исправно занимаются своим безобидным ремеслом, крестят или хоронят, горячатся по поводу полового воспитания, они так далеки от политики, так безопасны, а за всем этим кроется давний замысел — смести порядок, который мы с вами призваны охранять. Давнишняя цель нигилистов. Но какая дисциплина! Какая превосходная выучка у членов этой организации! Какой принцип отбора! И все лишь для того, чтобы укрыться от сил порядка. И терпеливо сколачивать противостоящую силу. И какой дальний прицел! Вплоть до окончательного сокрушения всякого порядка. Самая чудовищная тайная организация в истории человечества. Против нее бессильны старые методы борьбы с преступными заговорами, мы можем спокойно признать это. Мы в данном случае имеем дело не с идеологией или сектой, а с абсолютным отрицанием. Как ухватите вы это абсолютное отрицание и как притянете его к суду? Оно ускользает у вас меж пальцев, вы хватаете пустоту, вы, сами того не замечая, заражаетесь им. Тут никакая полиция не поможет, милейший. Нам придется вырастить целую армию отрицателей, которые подорвут изнутри это абсолютное отрицание. Таких молодых людей, как вы. Мы должны будем вести борьбу с этой силой ее же собственными методами. Стоит нам распознать эти методы, как мы найдем и средства с ними бороться. Время давно приспело, но у нас нет оснований отчаиваться. Теперь нам по крайней мере известно, с кем мы имеем дело. Ибо в одном эти пройдохи себя выдала: своим «мы», своей солидарностью. Перечитайте-ка внимательно письмо этого д'Артеза. Мы, мы, мы! Для него это уже настолько само собой разумеется, что он и вам того не замечает. Эти люди не в меру зазнались, потому что им удавалось так долго от нас ускользать. А сейчас они даже угрожают. Но тут-то они и допустили ошибку. Теперь мы полностью в курсе. И мы расколошматим их солидарность. Мы будем разъедать и разрушать ее изнутри, пока от нее не останутся одни лишь жалкие черепки. В этом мы видим свою задачу, вашу задачу, милейший. Я прежде всего рассчитываю на вас и на молодых людей вашего толка. Вы положительно созданы для этого. Не стесненные нашими старомодными методами — я признаю, наши методы старомодны и потому безуспешны, — не отягощенные бременем прошлого, вы проникнете на вражескую территорию, обладая, однако, стойким иммунитетом к отрицанию, получив от самого рождения прививку отрицания в такой дозе, что бацилла его погибнет, что враг за недостатком противника выродится в смехотворное ничтожество, и верх одержит порядок. Да, милейший, сами этого, возможно, не сознавая, вы уже кое-чего достигли. Я счастлив, что в вас не ошибся. Как ни говорите, я шел, с моей точки зрения, на эксперимент, выставляя вас против столь опасного противника, как этот д'Артез. Мой замысел легко мог сорваться. Но чутье подсказало мне, что вы человек способный, и оно не обмануло меня. Можете на меня положиться, все это будет упомянуто в вашем личном деле. И сыграет еще немалую роль в вашем продвижении по службе.

Господин Глачке положительно излучал благосклонность. Он сам себе нравился в роди отечески заботливого начальника, опекающего своего подчиненного, и не только опекающего, но и почтившего его своим доверием. А у подчиненного на душа кошки скребли, ведь он представления не имел, что побудило начальника так его расхваливать. Тираду господина Глачке он выслушал, не прерывая и даже не вздрагивая, когда тот, воодушевись, тыкал в него пальцем.

А потом на протоколиста внезапно обрушился удар и застал врасплох, несмотря на всю его бдительность. Неужто господин Глачке все время к этому вел? Быть может, он действует методами не такими уж старомодными, как пытается утверждать? Или он и впрямь верил тому, что говорил? Как бы там ни было, но протоколист чувствовал, как с каждой минутой почва ускользает у него из-под ног.

— Великолепно, милейший, вы это дело обстряпали, — продолжал господин Глачке после короткой передышки. — Поначалу я только удивлялся, что о главном вы ни еловом не обмолвитесь в отчетах. У меня даже возникли подозрения, уж извините. Но теперь я вас понимаю. И даже одобряю. Вот он, новый метод, о котором я говорил. Отчеты ваши читают и другие лица, и вы правы, куда лучше, чтоб о вашей своеобразной тактике не узнали преждевременно. Ничего не скажешь, прекрасно, что вы умудрились доискаться до слабого места противника. Действуйте не торопясь, бога ради, не торопясь. Нам нужно действовать не торопясь, как это делает наш противник, если мы хотим подвести подкоп под его позицию. А то, что вам самостоятельно пришла в голову эта мысль и вы открыли единственно возможную лазейку во вражеский стан, заслуживает самой высокой похвалы. Я могу только выразить вам благодарность от имени нашего начальства. Вы видите, я готов признать, что все мы здесь совершенно упустили из виду дочь д'Артеза. Прошу вас, не пугайтесь! От этого вам еще надобно отучиться. Пусть эта фройляйн Наземан, поскольку это касается меня, и впредь останется вашей тайной и исключительно вашей заслугой.

— Вы установили за мной слежку? — спросил протоколист.

— Ну разумеется, милейший. Неужели вас это удивляет? Это мой долг! Я же за вас в ответе. Не вечно вам служить под моим началом, это ясно, но при всем при том в дальнейшем будут, конечно, руководствоваться отзывом, который дам о вас в. И если я в нем укажу на ваши способности и пригодность к нашей профессии, то сделать это я обязан с чистой совестью. Да и что в этом особенного? Наверняка и за мной время от времени наблюдают. Для того чтобы система, которую мы представляем, функционировала исправно, нам надо абсолютно полагаться друг на друга, а этого с уверенностью можно достичь, если за нашим поведением наблюдают незаинтересованные агенты. Уж эти мне агенты! Ограниченные простаки, как правило, тем не менее отчеты их весьма поучительны. Зачастую написанные безграмотно, они свободны от ненужных размышлений, от поспешных выводов, от сомнений, характерных для вас или для меня, когда мы за кем-либо наблюдаем. Охваченные профессиональным усердием, мы часто бываем предубеждены и потому не замечаем порой главного. Ограниченные же агенты видят только мелочи, которые нам не бросаются в глаза, но которые как раз говорят очень и очень многое. Вот здесь, к примеру, написано: «Он взял ее под руку». Почему бы не взять под руку молодую даму, не правда ли? Мы этого вовсе и не упомянули бы. Или вот еще: «Она пила чай с лимоном, а он кофе. Он выкурил шесть сигарет, кое-какие наполовину. Она не курила». Вы слишком много курите, милейший, вы нервничаете, простите мне это замечание. И далее: «Он больше слушал, она безостановочно говорила». Хорошо, очень хорошо! Вы заставили ее разговориться. Это большое искусство. А ну-ка поглядим, что еще бросилось в глаза нашему простоватому пареньку. Не станем придираться к его грамматике. А, вот тут… «Он хотел заплатить за ее чай, но она не позволила. Он помог ей надеть пальто». Разумеется, даме обычно помогают надеть пальто, но наш агент считает необходимым упомянуть это обстоятельство, в этом вся разница. А потом он даже извиняется. «Они еще долго стояли перед входной дверью на Элькенбахштрассе. Но время было позднее, прохожих на улице не было, и наблюдать за упомянутой парой приходилось издалека. Говорили они, видать, довольно громко — на четвертом этаже открылось окно и с шумом захлопнулось. После чего они разошлись». Да, а вот наконец главное, это доставит вам удовольствие. Наш агент считает необходимым подчеркнуть, что до объятия иди до поцелуя дело не дошло. Как это для них типично! Почему бы не обнять и не поцеловать молоденькую девушку, это же вовсе не требует упоминания, да к тому же в секретном отчете. Но этим людям важны именно подобные мелочи, это весь их умственный багаж. Пример поистине классический. Что до меня, то вашу тактику — как вы постепенно завоевываете доверие молодой дамы — я считаю достойной восхищения. Наверняка она бы не возражала, чтоб ее обняли и поцеловали, может, она даже ждала и была удивлена, что ничего подобного не произошло. Именно в этом вижу я вашу умелую тактику, своей сдержанностью вы достигли того, что девушка вами заинтересовалась и в следующий раз порасскажет о себе еще больше. Поздравляю, мой милый. Подобная искушенность поистине удивительна для такого молодого человека. В конце концов, все мы только люди. Я уже сказал, что понимаю, почему в своих отчетах вы умолчали об этих фактах. Из скромности, а также потому, что хотели представить мне достоверные результаты. Вы опасались, не правда ли, как бы я не посчитал это за обычный флирт, как бы не высмеял вас, упомяни вы о том в секретном отчете нашему ведомству. Вот и видно, как вы меня еще плохо знаете. Но теперь узнали меня и уразумели, что я в высшей степени одобряю вашу тактику в этом деле. Я счастлив, что работаю с таким сотрудником. Продолжайте в том же духе.

Протоколист внезапно ощутил себя жертвой рутины, которую напрасно считал тупой. И конечно же, отреагировал ошибочно. Он побледнел от ярости, и эту ярость усугубило то, что господин Глачке не преминул ее заметить и от удовольствия потирал руки. Но истинное удовлетворение испытал господин Глачке, когда несчастный протоколист, его жертва, отодвинул стул и встал, бормоча что-то о своей частной жизни. И только подал этим господину Глачке необходимую реплику.

— Частная жизнь? — переспросил тот с разыгранным изумлением. — Вы в самом деле сказали «частная жизнь»? Ах вы, ребенок! Частная жизнь! Этакое старозаветное понятие, и надо же, чтоб оно прозвучало в этих стенах! Неужели вы еще не усвоили, что для нас, людей, удостоенных чести охранять общественную безопасность и порядок, частная жизнь не существует и существовать не должна? Ну ладно, вы еще молоды, моложе, чем я полагал. Я сохраню ваши слова в тайне — а попади они в ваше личное дело, это очень и очень отразилось бы на вашей карьере. Частная жизнь! Не смешите меня! Двух-, трехдневное знакомство с девицей вы называете частной жизнью?