Сербин с отвращением отбросил карабин в сторону и сполз спиной по шершавой штукатурке, усевшись на холодный бетон пола.
По лестнице бесшумно, словно тени заскользили фигуры в чёрной униформе, растекаясь по периметру помещения.
Со звоном вылетели выбитые стёкла, и в холл влетели «летучие мыши» в таких же чёрных одеяниях, как остальные. Кувыркнувшись через голову, они мгновенно приготовились к ведению огня, встав на одно колено и грозно поводя стволами автоматов.
Сербин слушал гулко бухающее в груди сердце и вспоминал себя в таком же точно виде, как эти чёрные молодцы, напоминающие «летучих мышей» в их бесшумном полёте, в мгновенном броске за добычей.
— Чисто! — крикнул кто-то, и Сербин напрягся, выискивая глазами того, кто кричал.
— Могила, твою мать, где ты?! — крикнул он, не узнавая бывшего сослуживца в маске.
Спецназовцы стали медленно стаскивать маски…
— Кефир, блин! Филин! Могила! Крот! Макс! Глазам не верю! — заорал Седой. Из глаз его выкатились две крупные, как горошины, слезы. — Неужели это вы?!
Пацаны бережно подняли Сербина с пола. Его пытались обнять все сразу…
— Жив командир! — заорал Могила, бросая вверх свою маску. — Жи-ив! Я ж говорил им, — после тебя останется только трупы выносить!…
Из «замка» послышались какие-то громкие крики… Настя без сил опустилась на землю…
— Командир, что у вас? — спросил пулемётчик, прижав к щеке поводок микрофона.
Он вдруг расплылся в широкой, какой-то детской улыбке и подхватил Настю на руки.
— Он жив! — кричал он и кружил Настю, кружил… — Он жив! Блин, он даже не ранен!
Опустив девушку на землю, он схватил её за руку, и они побежали к «Замку».
Никогда в жизни девушка ещё так быстро не бегала!
— Эй, босяки, расступитесь! — проревел Кум, с трудом проталкивая Настю сквозь плотное кольцо мощных тел. — Разойдись, я сказал!
«Летучие мыши» неохотно расступились, пропуская Настю.
Ноги её подгибались, когда она шла к Сербину, расслабленно сидящему на стуле…
Она дошла из последних сил, и рухнула на колени, зарывшись лицом в его пропотевшую майку. Рыдания сотрясали её тело, она билась, словно в конвульсиях, непрестанно повторяя: «Жив, ты жив, ты жив, ты жив…»
— Ну, что ты, Настенька? — Седой не знал, что сказать, и как поступить… — Что ты? Всё же хорошо! Мы победили, Настенька!…
А она всё твердила: «Ты жив, ты жив, ты жив…»
И вдруг Могила заорал, вбив гулкое эхо в пространство огромного холла, ещё не разделённого перегородками комнат:
— Ура, пацаны! Наш командир жив!
И двадцать глоток, лужёных ветрами, скалами, затерянными в высокогорье, снежными завертями, вымораживающими до костей, канонадой бесчисленных боёв, заорали в один голос:
— Ура-а-а! Наш Седой жив!
Эпилог
Сербин, выйдя из больницы в Лазаревском, чувствовал себя еще неважно и остался пожить у Насти. Девушка окружила его теплом и заботой и, порой, ему становилось стыдно, что он ничем не может ей помочь по хозяйству. Ему неловко было выходить с нею в посёлок на костылях, ловя бросаемые на девушку сочувствующие взгляды. Пара, конечно, выглядела странно: совершенно седой одноногий мужик на костылях, с суровым, никогда не улыбающимся лицом, рябым от шрамов, и молодая, цветущая девушка, пышущая здоровьем и счастьем. Но девушка, казалось, не обращала на это никакого внимания. Она откровенно гордилась им и не пыталась скрыть это от окружающих.
Ещё находясь на излечении в Лазаревском, Сербин узнал, что подполковник юстиции Петросян — отец Гено был уволен из органов внутренних дел. За фальсификацию материалов и служебный подлог в отношении него было возбуждено уголовное дело. Толстый следователь приезжал к Сербину в больницу и просил отказаться от данных им показаний, предлагая десять тысяч долларов, но Сербин не стал даже обсуждать эту тему.
Дарья, тепло распрощавшись в Сербиным и с Настей, которая неотлучно находилась около него в больнице, уехала к себе на родину в Усть-Лабинск, поскольку хозяин "Замка" после всех событий, происшедших в его стенах, решил не достраивать его, а продать…