Царица Прасковья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От радости Прасковья стала бодрее, поправилась, прошел лом в костях, чем она много страдала; но ходить все не могла, и потому, как узнала, что Катюшка близко, выслала ей навстречу Василия Алексеевича Юшкова, своего интимного, горячо любимого фаворита. Царица посылала его вместо себя, впрочем, тут же просила отнюдь не держать его при себе более суток. «Пришли его ко мне скорей, а я тебя, — писала царица, — не могу дождаться».

Предоставляем читателям самим вообразить картину встречи Прасковьи с любимой дочерью, после пятилетней разлуки.

Катерина Ивановна приехала в Москву в августе месяце 1722 г., в довольно скучную пору. Государь, 13 мая, а вслед за ним императрица (14 числа) и многие из придворных отправились в Астрахань, в персидский поход. Недели две спустя выехали в Петербург цесаревны Анна и Елисавета Петровны, также в сопровождении большой свиты[108]. Герцогиня Анна Ивановна жила в Митаве; таким образом, из именитейших лиц в Москве оставался только герцог Голштинский со своим штатом, добросовестно опорожнявшим со своим господином кубки с вином в заседаниях пьяной компании, основанной герцогом, под названием «Тост-Коллегии».

«Свет-Катюшка» заняла в Измайлове отведенные ей хоромы подле матушки; в больших флигелях разместилась ее свита, между которыми были и мекленбуржцы, так, напр., капитан Бергер и другие[109].

При дешевизне тогдашней жизни и богатству запасов, получаемых с больших вотчин, измайловские обитательницы жили в достатке, сытно, тепло, уютно; но, платя дань веку и собственному необразованию, жили довольно грязно; проводили время в еде, в спанье, в исполнении церковных треб и в бесцеремонном принимании и угощении гостей до отвалу и опьянения.

Если бы вы вслед за камер-юнкером Берхгольцем[110], который — как статный парень — скоро полюбился толстенькой герцогине, зашли бы к ней в измайловский дворец, вам бы, вероятно, попалась навстречу царевна Прасковья — бледная, растрепанная, с выдавшимися скулами, осунувшимся лицом; она по обыкновению в дезабилье, но это не помешало бы ей сунуть вам для поцелуя свою костлявую руку. Вы целуете и проходите в комнаты герцогини не иначе как чрез спальню больной царевны… а вот и Катерина Ивановна. Послушайте, какие она отпускает уморительные вещи, как весело болтает, каким звонким смехом заливается на весь дом при каждом слове, по ее мнению, остроумном. Хотите или не хотите, а вы должны выпить вина; вам его поднесут либо сама герцогиня, либо ее малютка дочь, либо подаст больная Прасковья. — Предваряю, что отказаться неучтиво, да и не принято; пейте и спешите за статным камер-юнкером… Хохотушка Катерина ведет его в спальню, устланную красным сукном, довольно еще чистым; герцогиня показывает свою кровать. Бог знает чем заслуживающую осмотра, и рядом с ней, в алькове, вы можете видеть постель маленькой принцессы. Вообще убранство этой комнаты лучше остальных, которые меблированы крайне плохо.

Тише… что это за писк и вой? Оглядываетесь: пред вами полуслепой, грязный и страшно пропахший чесноком бандурщик гнусливо затянул песню, за ней другую, третью… Герцогиня Катерина Ивановна вообще любительница музыки и всякого рода эстетических наслаждений; она с довольной улыбкой слушает пенье. Берхгольц с немцами-товарищами ничего не понимает, а песни все сальны, недаром же царевна Прасковья в качестве девицы считает неприличным оставаться в комнате, когда поются некоторые из них.

Кроме песен бандурщика, герцогиня находит немало удовольствия в шутках и скоморошничестве грязной, слепой и безобразной старухи, которая босиком, в каком-то рубище, смело и свободно разгуливает в ее комнатах. Особенный эффект постоянно производит следующий фарс шутихи: по первому слову матушки Катерины Ивановны старуха пускается в пляс, причем поднимает спереди и сзади свои старые лохмотья.

Немцы-гости недоумевали, как герцогиня, столь долго жившая в Германии, сообразно своему званию, может здесь терпеть такую бабу… Но недоумение их было странно. Катерина Ивановна привыкла к шутам, шутихам, карлам, дурам, юродивым и т. п. исчадиям тогдашней боярской жизни с малых лет; вся эта обстановка не поражала, да и не должна была ее поражать; а у такого милого супруга, каким был беспутный Карл-Леопольд Мекленбургский, она едва ли могла заимствовать новые привычки и усвоить новый образ жизни… Вот почему она и поспешила зажить по-старому, лишь только попала в родимое гнезде…

В этом гнезде одним из главных действующих лиц был старый наш знакомый Василий Алексеевич Юшков. Возвеличенный в звание главного управляющего всеми вотчинами и домами царицы, фаворит ее, он хлопотал об интересах госпожи далеко не с надлежащим усердием. Хозяйство шло плохо, долгов на «доме государыни царицы» считалось много, уплаты велись неаккуратно; а при недосмотрах главного управляющего естественно, что не чинились мелкие приказчики и тащили господское добро направо и налево. К довершению неурядицы, заносчивый и своевольный Юшков, гордый связью и доверием к нему Прасковьи, вел себя относительно сослуживцев крайне дерзко и распоряжался ими по своему произволу.

В числе их был подьячий Василий Деревнин. Сын дьяка из приказа Большого Дворца, Федора Петровича Деревнина, и свойственник одного из шести думных дьяков, Гаврилы Деревнина, Василий Федорович начал службу стряпчим при отце, и с 1703 по 1714 год состоял в служителях при комнате царицы Прасковьи. В 1714 г., по царскому указу, определен он в Измайлово комиссаром «для отправления государевых дворцовых волостных дел». В небытность царицы в Москве с 1715 по 1719 год, Деревнин управлял окладной казной царицы.

До сих пор им были довольны, он исполнял свои обязанности спокойно, пользуясь надлежащей доверенностью. Но в 1718 году Деревнин, неизвестно вследствие каких обстоятельств, навлек на себя гнев Юшкова. Из Петербурга приехал для его учета дьяк Степан Тихменев, преданный слуга Юшкова и личный враг Деревнина. Учет и сдача казны продолжались довольно долго, и только в 1720 году Василий Федорович, по собственному прошению, был уволен от занимаемой им должности. Сдача должности была неблагополучна для нашего стряпчего. На него насчитали большие начеты, он не знал, как с ними быть, и, дождавшись приезда Юшкова с царицей в Москву, стал осаждать неотступными просьбами рассчитать его без несправедливых, по его уверению, начетов.

Кто из них был прав — из дел не видно; да для нас решение этого вопроса не имеет особенной важности. Зато эта распря интересна в том отношении, что в ее последствиях, как нельзя лучше, выразилась личность старушки Прасковьи. Дело Василия Деревнина бросает новый свет на царицу, типичную представительницу аристократок Петровского времени. Эпизод этот столь важен, что мы отводим для него следующие главы…

VI. Цифирное письмо

5 января 1722 г. Деревнин в сотый уже раз пришел хлопотать по своему делу к Юшкову. Василий Алексеевич приехал в это время из Измайлова в свите Прасковьи, и царица по обыкновению остановилась в доме брата своего Василия Федоровича, на Тверской, в приходе Спаса[111].

Дожидая фаворита, стряпчий стоял на дворе; вдруг из хором вышел Юшков; он не обратил внимания на Деревнина, куда-то спешил и, проходя по двору, выронил нечаянно из кармана какую-то бумагу.

Стряпчий оглянулся, на дворе не было ни души; он поднял бумагу: то было письмо руки царицы к ее фавориту, писанное уставцем; многие слова были означены литерами под титлами; в первой строке таких слов было три, в другой — четырнадцать, в третьей — три. Что это было писано Прасковьей Федоровной, стряпчий не сомневался ни минуты: он очень хорошо знал ее почерк.

Радость и страх в одно и то же время овладели Деревниным. В его руках была какая-то тайна; раскрытие ее могло дать возможность отомстить ненавистнику его Юшкову, а как доносчик — он получит награду.

Но радость сменялась страхом: находкой он вооружал против себя Прасковью: сила и значение ее хорошо были ему известны. В царице он наживал себе врага могущественного и непримиримого. Возвратить ли письмо или представить его царю — вот вопрос, который быстро мелькнул в голове Деревнина. Не возвратить — подвергнуться преследованиям Юшкова и царицы; возвратить — потерять случай к мщению и нарушить государевы указы. Находя в них строгое повеление ничего не утаивать «противнаго в деле государевом», он находил и одобрения, и поощрения к доносу. «Ежели б кто сумнился о том, — гласил указ 1714 г., — что ежели явится какой доносчик, тот бедствовать будет, то не истинно, ибо не может никто доказать, которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явна показана… Того ради, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах…»[112]

Деревнин был стряпчий, законник, не знать указов не мог; забыть их — также, и, следовательно, немудрено, что чувство подьячего, алчущего мести и выслуги, взяло верх. Он поспешил со двора кравчего с заветным письмом.

В тот же день, в задушевной беседе с тестем своим, Терским, подьячим по страсти и провинциал-фискалом по должности, Деревнин рассказал о находке. Терский долго рассматривал письмо, силился разобрать цифирь, но «рассудить ее, — как сам сознавался, — не мог». — Я хочу подать письмо самому государю, — говорил зять. Тесть не отговаривал, а, напротив, со взглядом знатока, заметил, что письмо действительно «противное», т. е. важное и заслуживает доноса.

Между тем, пока стряпчий наш искал случая побить челом великому монарху, Юшков хватился письма, стал разведывать, разослал лазутчиков и через них, при болтливости Деревнина, скоро узнал в чьих руках письмо. Недолго думая, Василий Алексеевич тотчас же арестовал стряпчего и заточил в особую казенку. При боярских домах для заточенья и штрафования ослушных челядинцев не было недостатка в подобных приютах.

Деревнин просидел под самым строгим караулом восемнадцать дней, с 5 по 23 января: к нему никого не допускали. Юшков требовал выдачи письма, Деревнин уверял, что его не имел и не имеет. Для проверки сего показания, фаворит царицы наложил на заключенного «чепь пудов в пять». Пытка была слаба в сравнении с сильным желанием Деревнина выслужиться и отомстить противнику. От продолжительного и тяжкого заточения стряпчий заболел весьма опасно; но чем больше страдал, тем более убеждался, что письмо должно быть важное, если Юшков так настойчиво силится его вымучить.

23 января 1722 г. пришел к Юшкову как к управляющему конюх от двора его величества из Преображенского, с требованием выслать немедля четырех бывших приказчиков Измайлова, в том числе и Деревнина, для некоторых справок, по проверке жалоб царицы на беспорядочное их управление.

Но Юшков, отослав двух приказчиков, не нашел совместным со своим делом исполнить приказ вполне и не только не выпустил Деревнина, но усилил надзор за арестантом, приставив к нему на конюшне в караульне трех солдат. Дело принимало размеры более серьезные, и в тот же день к заточенному явился, по приказу Прасковьи, служитель ее, Андрей Кривский. Ему поручено было снять с Деревнина полнейший допрос.

Кривский начал с того, что выслал вон караульных.

— «Зачем тебя спрашивает его императорское величество и чрез кого ты хлопотал, чтоб тебя потребовали к государю?»

— Я не хлопотал и не просил об этом, — отвечал Деревнин[113].

Кривский записал это показание, и записал со следующей уловкой: вместо «спрашивал стряпчаго Деревнина его императорское величество» — «спрашивал Матвей Олсуфьев»; к этой бумаге заставил Деревнина приложить руку и отнес допрос к царице.

С 23 января 1722 г. заточение стряпчего ухудшилось до такой степени, что от «жестокаго держания он заскорбел и едва был жив». Юшков струсил; государь был в Москве; государь мог проведать про его самоуправство, и беда, если стряпчий умрет под арестом. 30 января Деревнина выпустили, причем под великим страхом запрещено было ему от Юшкова с чем бы то ни было являться к государю.

[108] Они выехали вместе с Меншиковым 5 июня 1722 г. Князь часто извещал государя с государыней о здоровьи и занятиях цесаревен. Каб. дел., II пол., т. LX, л. 559–579. См. также Диариуш Ханенки в Чт. Общ. Ист. 1858 г., смесь, кн. I, с. 68.

[109] Не родственник ли известному впоследствии доносчику Бергеру, виновнику лютых казней, постигших Лопухиных в 1743 г.?

[110] Он сделал первый визит в Измайлово, в свите своего герцога, 5 сентября 1722 г. Голштинцы отправились в четырех каретах, каждая в шесть лошадей, парадными цугами. Гостей встречали и провожали в Измайлове кавалеры герцогини и царицы. — Беседа тянулась с час, и как ни коротко было это время, но все успели опорожнить по несколько стаканов венгерского вина, поднесенного гостеприимными хозяйками.

[111] Этот дом перешел потом к Строганову, а от него к князю Алексею Борисовичу Голицыну. Щербатов: О повр. нр., в «Русск. Старине» изд. 1870 г. (третье изд.). У В. Ф. Салтыкова был еще двор в Москве за Яузскими воротами, за Земляным городом.

[112] Указ блаженнаго и вечно достойнаго памяти императора Петра Великаго 1714 г. Янв. 25. Целый ряд указов: ноября 1705 г., 2 марта 1711, августа 25, окт. 25 — 1713 г., янв. 25, сент. 26, дек. 24 — 1715 г., апреля 16 и 19 — 1717 г., янв. 19 — 1718 г., 16 апр. 1719 Г., 9февр., 22.июля 1720 г., февр. 19 пункт. 6 и 7 — 1721 г., янв. 11 — 1722 г. и многие другие указы вполне и отчетливо объясняли, кому и как доносить, ободряли несмелых доносчиков, возбуждали честолюбивых обещаниями, грозили трусливым наказанием и пр. Ряд этих указов дал прочное развитие на Руси целой касте доносчиков и шпионов.

[113] Его требовали с другими стряпчими царицы, Аргамаковым и Татищевым, для проверки счетных книг, в которых были неправильно выведены приход и расход денег, выданных из Кабинета государева. — Гос. Архив, Каб. дел., II пол., кн. 65, л. 478 и кн. 68, л. 589–590.