— Зовут Ортюхой. А буду я ничей. Сам свой.
— Ишь ты! Ты, стало быть, сам свой, а табун чей?
— Табун на выпасе. Андреяна Максимовича кони.
— Ни орешь землицу, не сеешь. Чем живешь? По ночам с кистенем на дорогу выходишь?
— Я мастеровой. Кузнец я.
— Куешь, стало быть. А где железо берешь?
— Андреян Максимыч исполу дает. Жена корзины, верши плетет, дочка табун пасет. Кормимся, слава богу.
— Знаешь, кто я?
— Мало ли людей по свету ходит. Всех не узнаешь.
— Я тебя тоже не знаю. В поместных списках ты не значишься. А должон! Ежли ты Андреяна Максимовича человек, то почему в списках тебя нет?
— У него спроси.
— Дочка велика ли?
— Двадцать первый идет.
— Покличь. Скажи — воеводский подьячий зовет.
Мужик вышел, оставив дверь землянки открытой.
Сухота подошел к нарам, приоткрыл шубу, спросил:
— Простудилась, ай что?
— Кости болят, — простонала женщина. — Всю жисть по землянкам сырым… О, господи!
— Лекаря звали?
— Где тут лекарь. Аленка, дочка, травы знает, снадобья варит. Если бы не она.
— Девку твою видел. Замуж ей пора.
— Женихов нету. Леса кругом, болота.
— Я позабочусь.
В дверях появилась Аленка. Она прошла к нарам, на подьячего даже и не глянула, будто его нет совсем. Подняла с пола кафтан, набросила на плечи, села около матери.
— О тебе разговор шел, — строго произнес Сухота. — В город приходи, работу дам, место подыщу хорошее.
— Мне и здесь неплохо, — ответила Аленка не глядя на подьячего.
— Ты девка видная, красивая. Ты как горох на дороге. Кто не пройдет — всяк ущипнет.
Аленка поднялась, распахнула кафтан, положила пуку на черенок привешенного к поясу ножа, повернулась к Сухоте, сказала дерзко:
— Пусть попробуют. Я так ущипну! — И блеснула глазами. Подьячий вздрогнул, про себя подумал: «Такая прирежет и глазом не моргнет».
— Зачем звал, говори?