Неделя в декабре: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Да уж лучше не приходи, на хер, — сказал Тони.

— И плюньте вы на игру, — сказал Габриэль. — Выбросьте ее, к чертям, на помойку. Нет никакой Миранды.

Они отпустили пленника, и тот побежал к станции. Тони с Габриэлем пошли по Купер-роуд назад, к дому.

— А вы-то чего возвращаетесь? — спросил Тони.

— Да просто… Я… Вообще говоря, не знаю.

— Небось, хотите еще разок мою сестру поцеловать, а?

— Наверное, — признал Габриэль.

— Ладно, но только в дом я вас не впущу, приятель.

— Да я и не хочу входить в дом, — ответил Габриэль. — Просто хочу еще раз поцеловать вашу сестру.

— Ну тогда валяйте, — сказал, входя в дом, Тони. — Сейчас я ее пришлю.

День седьмой

Суббота, 22 декабря

В первые утренние часы холод ушел из столицы. В 2.30 на дневном спектакле театра «Ройал», что на Хеймаркет, зрители в партере уже вовсю обмахивались программками; под ними, в туннелях линии «Бейкерлу», направлявшиеся от вокзала Чаринг-Кросс по магазинам пассажиры оттягивали от шей воротники ставших ненужными пальто. Повара китайских ресторанов на Куинсуэй отирали рукавами лбы, чтобы пот не капал на морковь, которую они нарезали кубиками, готовя блюда на вечер; мозаики возвышавшейся близ Риджентс-парка мечети покрылись испариной, окна мастерской последнего в Талс-Хилле портного, все еще шившего костюмы на заказ, запотели. В спертом воздухе первых этажей универсальных магазинов Оксфорд-стрит неподвижно висели крошечные капли распыленных духов; покупатели, прижимая к животам перекинутые через руку пальто, проталкивались сквозь толпу таких же, как они, несчастных, оставляя без внимания груды шарфов и теплых перчаток — эмблем прошлых рождественских праздников.

В десять утра Роджер и Аманда Мальпассе покинули свой чилтернский дом и покатили в Лондон, где их ожидал вечер у Топпингов. Аманда решила, что успеет пройтись по магазинам, купить все, что еще не купила к Рождеству, и у нее все равно останется время на парикмахерскую. Она заранее заказала на время ланча столик в одном из итальянских ресторанов Фулем-роуд, до которого было рукой подать от их квартиры на Роланд-Гарденз и которым вот уже двадцать лет заправляла одна и та же семья.

Роджеру не хотелось покидать сельские просторы в субботу, так как проводил он этот день по давно заведенному, вошедшему в привычку распорядку. Утренняя прогулка с собаками, два часа усердного труда в огороде, парная игра в теннис на привычном к любой погоде соседском корте — все это оправдывало заработанную честным трудом жажду, которую образцово удовлетворяли пиво, джин с тоником и полбутылки бургундского — именно в этом порядке. После полудня он любил сидеть у себя в «гнездышке» и слушать по радио футбольного комментатора — ноги лежат на софе, один из псов похрапывает у камина, вокруг разбросаны по полу разноцветные, вполне бессмысленные газеты. Часа в четыре веки его смыкались, а в пять Аманда обычно приносила чай.

Аманда же, напротив, пользовалась любой возможностью съездить в Лондон. В их построенном из красного кирпича многоквартирном доме, между Бромптон-роуд и Честер-роуд, в магазинчиках, музеях и кафе Аманде все еще удавалось воскрешать беспечность ее молодости; она шла по Бречин-плейс или Дрейтон-гарденс и представляла себе, что ей снова двадцать три. Труда это не составляло — изменилось здесь совсем не многое — да и настроения не портило, поскольку возврата прежних страстных романов, прежней усталости она отнюдь не желала. Что нет, то нет.

— Только не пей слишком много, Роджер, — сказала она за ланчем, разламывая хлебную палочку и отпивая глоток аперитива. — Я не хочу, чтобы сегодня у Топпингов ты набрался и учинил скандал.

— Когда это я его учинял? — отозвался Роджер.

В полдень к дому Софи Топпинг в Норд-парке подъехал мебельный фургон. Сначала рабочие вынесли из гостиной второго этажа всю мебель, а затем притащили и расставили на первом несколько столов, достаточно длинных, чтобы за ними разместилось тридцать четыре гостя. Обычная обстановка отправлялась на склад, откуда завтра возвратится домой. Софи была совершенно уверена, что мебель проведет ближайшую ночь не в складском помещении, а все в том же фургоне, однако опасений ей это не внушало: вернется все в целости и сохранности — и ладно.

Чтобы окончательно решить, кто где будет сидеть, она потратила часа два. Софи всегда разрывалась между необходимостью усадить двух людей, о которых известно, что они не ладят, как можно дальше друг от друга и злорадным желанием поместить их бок о бок; то же самое относилось к мужчинам и женщинам, которые «торчали», как выражался Ланс, друг от дружки. Один из способов разрешения этой дилеммы был таким: взять да и перетасовать гостей в середине вечера — так, чтобы те, кто занимал места тихие и спокойные, оказались на неспокойных, и наоборот; однако с какого из способов рассаживания лучше начать? Рассудительность подсказывала, что вначале следует разместить тех, от кого можно ждать неприятностей, поближе друг к другу, тогда в середине вечера они, распалившись гневом или похотью, переберутся на места поспокойнее, унеся с собой накопленный пыл… Но Софи рассудительной не была, ею владели и гордость за Ланса, и лукавство, и честолюбие — сразу всё, поэтому она решила поначалу рассадить бок о бок гостей уравновешенных — в надежде, что это позволит завершить ее прием на ноте высокого накала страстей. А тут еще — ровно двадцать четыре часа назад — позвонил футболист Боровски, сообщивший, что он приведет с собой подружку, русскую по имени Оля, и Софи пришлось в панике искать мужчину, который согласится прийти к ней в дом, получив приглашение чуть ли не в последнюю минуту. Выбор ее пал на человека, с которым она познакомилась на литературном вечере, посвященном сбору средств на выпуск «говорящих» книг для слепых: им был Патрик Уоррендер, журналист, джентльмен, судя по всему, культурный. Однако едва она заручилась согласием Патрика, как позвонил школьный учитель, Рэдли Грейвс, и сказал, что у него грипп и потому прийти он не сможет. И Софи решила оставить число гостей нечетным.

Во всех своих светских начинаниях Софи руководствовалась желанием победить в соперничестве с другими женами и матерями Норд-парка. Соперничество было чисто женским и требовало полной самоотдачи; мужья и любовники в расчет принимались, однако сами в число его участников не входили. Суть соревнования оставалась неясной: правила в нем отсутствовали, критерии успеха и призы для победительниц тоже. Впрочем, в сознании Софи сложилось что-то вроде таблицы разрядов, в которой участницы соревнования перемещались то вверх, то вниз, а то и вовсе из него выбывали. Деньги, естественно, играли роль далеко не последнюю. Если женщина вступала в соревнование с запасом в 10 миллионов фунтов, выданных ей «на булавки», как выражались огребавшие огромные бонусы банкиры, — она получала изрядное преимущество прямо на старте. Следующей по значению была миловидность и в особенности моложавость. Наличие блестящих или — поскольку из-за инфляции, постигшей экзаменационные оценки, выявить различие между ними было затруднительно — очаровательных детей также имело большое значение. А также их число: четверо и более указывали на уверенность в себе, активную половую жизнь и внушительные организационные способности. Но самым, быть может, значимым показателем был в мифологии Софи общий облик дома, в котором проживала участница соревнования. И в этом случае существенными оказывались не столько размеры или стоимость самого дома, сколько впечатление, производимое на гостей его убранством, атмосферой, ну и вообще внешним лоском. Софи честно признавалась себе: хотя им с Лансом изгнание из премьер-лиги не грозит, рассчитывать на высшие места в ней они не могут; если воспользоваться аналогией с таблицей футбольных рейтингов, которая печаталась на одной из последних страниц газеты Ланса, Топпинги занимали примерно такое же место, как клуб «Эвертон».

Успех Ланса, ставшего новым членом парламента от его партии, в счет, строго говоря, тут не шел. Политики ценились в Норд-парке не так высоко, как банкиры, брокеры, бизнесмены и даже люди «творческих профессий», такие, как рекламные агенты. Чрезмерно выставляться напоказ, становиться слишком очевидным центром внимания считалось здесь дурным тоном — такое поведение наводило на мысль, что ты лезешь ради этого из кожи вон. Первое правило соревнования сводилось к тому, что оно не должно бросаться в глаза; второе, насколько смогла понять Софи, гласило: не будь слишком толстой. Однажды в нем попробовала принять участие женщина довольно грузная, так ей пришлось быстренько уйти с поля — ее пришлось уйти, думала временами Софи. Для Софи, привыкшей питаться три раза в день, отказ от еды оказался самой тяжелой из наложенных на нее Норд-парком епитимий. Большинство знакомых ей здешних женщин страдало пониженным кровяным давлением, гипогликемией, желудочными коликами и желудочно-кишечными расстройствами — все они были следствием отказов от ланчей, недостатка углеводов и допускавшихся — от случая к случаю — вакхических излишеств по части пудингов и ватрушек. Однако все женщины Норд-парка считали такие лишения оправданными, поскольку в итоге их худощавость успешно спорила с возрастом, а это позволяло им мысленно продвигаться в воображаемой лиге на шаг-другой вперед, обходя тех, кто становился жертвой толсторукости, складочек на животе, а то и целлюлита.

Сегодня у нас толстяков и толстушек не будет, думала Софи, хотя Микки Райт всегда — еще со времени их первой встречи в эппингской школе — был широковат в поперечнике. Аманда Мальпассе походила на хлебную палочку, счастливица. Джиллиан Фоксли, жена Лансова агента, отличалась, конечно, материнской полноватостью, однако Джиллиан можно было не учитывать, поскольку жила она не в Норд-парке, как и Бренда Диллон, явно сорившая деньгами в чайной палаты общин. Ванесса, жена Джона Вилса, была до обидного стройной и красивой. Но и холодной, думала Софи, сильно сомневавшаяся, что Ванесса хоть раз в жизни входила, стыдливо потупясь, в «Пицца-Палас», дабы свести знакомство с семейного размера «Американкой», к которой добавлялись еще и чесночные булочки, и двухлитровое ведерко крем-брюле.

Мысли о сегодняшнем приеме навевали Софи головокружительные ожидания и смутные опасения. И она решила провести час в спортивном зале, а уж потом, около двух, отправиться в парикмахерскую: это позволит ей хоть немного успокоиться к четырем, когда в дом привезут еду и напитки. Вечер получится запоминающимся, уж в этом-то Софи, при всех ее тревогах, не сомневалась.

Ванесса Вилс думала в это время не о еде и не о соревновании, но о том, увидит ли она еще когда-нибудь своего единственного сына. Она сидела, листая старенькие журналы, у оранжевых с коричневым штор приемной «Уэйкли», и чувство вины рассекало все ее нутро, точно меч. Не так уж и много храбрости ей потребуется, чтобы время от времени приходить в палату Финна и разговаривать с ним, ведь верно? Ну допустим, он станет встречать ее неприветливо и разговоры их окажутся неприятными для нее. Допустим, он будет даже груб, будет ругаться, обижать ее. Неприятности, обиды… С ними можно смириться, если они помогут спасти сына от засасывающей его психиатрической черной дыры.

Она опустила на столик пластмассовую чайную чашку, посмотрела в окно на бессмысленно прогуливавшихся по голым лужайкам пациентов больницы. В психиатрических лечебницах Ванесса никогда прежде не бывала и почему-то думала, что тамошние больные все время ходят в пижамах. Хотя какой в этом смысл, если они не лежат целыми днями по койкам, как люди с физическими расстройствами? Впрочем, наверное, когда они удирают из больницы, пижамы помогают их поймать.

Ванесса одернула себя. Удирают? Вряд ли подобное слово уместно здесь, в заведении, куда неожиданно попал ее сын. До нее мало-помалу начинало доходить, что она ничего об этом новом мире не знает; она даже удивлялась немного тому, что такие больницы все еще существуют, — по ее, довольно смутным, впрочем, представлениям, правительство позакрывало их все до единой. Когда станет известно, что Финн попал в психиатрическую лечебницу «Глендейла», винить во всем будут ее. Все сочтут причиной случившегося либо дурную наследственность, либо то, что она была плохой матерью, и к ее личной трагедии прибавится еще и публичный позор.

— Миссис Вилс? Я — доктор Лефтрук. Простите, что заставила вас ждать. Будьте добры, пройдите со мной.

Доктор Лефтрук была женщиной лет шестидесяти с жесткими седыми волосами — Ванессе она напомнила строгую учительницу, возможно, лесбиянку, с претензией на артистичность, каковую подчеркивали очки, как у Джона Леннона, и сандалии на пробке.

— Я смогу увидеть Финна? — спросила Ванесса, опускаясь в предложенное ей кресло.

Доктор Лефтрук уселась по другую сторону стола.