Сумерки преобразили поселок. Разрушенные бомбардировкой дома словно подравнялись к своим уцелевшим соседям, выбоины на мостовых и тротуарах сгладились в вечернем свете, и даже обгорелые остовы выглядели менее безобразными.
Несколько красноармейцев расчищали заваленный землей вход во вражеский дот. Виноградов недовольно покосился на неубранный труп, лежавший возле искалеченного станкового пулемета.
— Шинель! — сердито крикнул Виноградов ординарцу и, одевшись, вышел на улицу.
Виноградов шел не спеша, заложив руки за спину. Так в задумчивости он прошел всю улицу. Перед ним чернело поле, а за полем он угадывал железнодорожную насыпь.
Вот уже несколько дней, как наступившая после удачного для нас боя тишина ничем не прерывалась. Только днем появлялись немецкие самолеты-разведчики и быстро исчезали, подгоняемые зенитчиками.
Но война научила Виноградова не доверять тишине, и все эти последние дни он думал только об одном: немцы, несомненно, будут пытаться вернуть поселок и железную дорогу, имеющую важное стратегическое значение.
Виноградов гордился тем, что «выбил немцев из населенного пункта» (так писали в газетах). Взятие Фигурной рощи с ее деревьями, изглоданными снарядами, и мертвыми полянами не принесло Виноградову тех высоких чувств освободителя, которые он и каждый человек в дивизии испытали после взятия поселка. Виноградов вспоминал сейчас, как после боя к нему подошел, опираясь на самодельный костылек, мальчик лет семи и доверчиво дотронулся до его портупеи и как он обнял мальчика и поднял на руки вместе с костыльком, а вокруг кричали «ура».
Невдалеке послышался шум отъезжающих грузовиков.
«Это детей увозят, — подумал Виноградов, — хорошо, что увозят». Но одновременно другая мысль беспокоила его: ведь дети вынуждены эвакуироваться из поселка потому, что поселок небезопасен. А в этом виноват Виноградов. Это его дело — обезопасить поселок.
В таком состоянии смутной тревоги он постоял несколько минут. Возвращаться домой, в штаб, не хотелось. Виноградов свернул влево и пошел вдоль околицы.
Уже стемнело, но небо еще сохраняло блеклые тона, и в этой неверной майской ночи поселок казался еще более тихим и безлюдным.
Виноградов шел мимо землянок разведчиков. Возле одной из них на бревнышке сидел человек и курил. Лицо его при слабом огоньке папиросы показалось Виноградову знакомым.
— Волков?
Тот вскочил и, бросив папиросу, начал быстро застегивать ворот гимнастерки.
— Товарищ генерал, младший лейтенант Волков…
— Почему не спишь?
— Не спится чего-то, товарищ генерал.
Виноградов сел на бревнышко и, думая о своем, переспросил:
— Не спится?
— Так точно, товарищ генерал. Малость устал.
То, что человек не может уснуть, потому что устал, не показалось Виноградову странным. Он кивнул головой, протянул Волкову папиросу и, пока тот закуривал, внимательно посмотрел в глаза младшего лейтенанта.
— Кажется, уже несколько дней, как не воюем, можно было бы и отдохнуть, — сказал Виноградов ворчливо.
— Так точно, товарищ генерал.
— Ну, а люди твои?
— Все в порядке, товарищ генерал. Настроение высокое. Бойцы спрашивают, скоро ли воевать будем?
— А что? Фашистов бить понравилось? — спросил Виноградов, не то улыбаясь не то хмурясь.
— Еще бы разок так двинуть, товарищ генерал.
Виноградов помолчал.
— Ну, иди спать, — сказал он. — Надо спать, а не дымить табаком, — добавил он наставительно.
— Слушаю, товарищ генерал.