Автор о себе
Мое имя - Тамара Полилова, я пишу рассказы и работаю в более крупных формах, учусь в очной аспирантуре (в данный момент работаю над написанием диссертации), имею два высших образования (математическое и медицинское) и среднее специальное – музыкальное (фортепиано, вокал), делаю переводы небольших юмористических роликов с русского на английский (субтитры), снимаюсь в роликах как актриса (это хобби), одна воспитываю 3-х детей (11-ти, 7-ми и 4-х лет), живу в Москве.
Посылка, или Жизнь после жизни здесь
Итак, я умерла. Это было ужасно тяжело и невообразимо нам обычным смертным, не говоря уже о том, что я не была к этому готова вовсе. А случилось сие отвратительной холодной весной 1969, очень напоминающей зиму. В России, точнее – тогда в СССР, всегда такая весна – холодная, промозглая, местами склизкая, скользкая и снежная, как зима на Аляске. Я умирала в ужасной гадкой советской больнице всего лишь от пневмонии – правда, со мной были мой близкие, сходившие с ума и абсолютно потерянные. Мне было почти 75, и я была еще довольно крепкой, но во всем этом виновата только я одна. Не буду рассказывать о своей жизни, это совсем другая история, скажу лишь, что я наделала очень много ошибок, и самая огромная и непростительная из них состоит именно в том, что когда все мои знакомые, друзья и родственники покидали эту ужасную страну после революции с последним пароходом в 1922 г., я ждала два платья от портнихи и надеялась уехать в Париж с мужем и двумя крошечными детьми, как только они будут дошиты полностью, но они никогда не были дошиты до конца, границы закрыли со всех сторон, и мои несчастные дети остались здесь навсегда.
В молодости я была красива, очень красива, настолько красива, что двоюродный брат императора Николая приударял за мной и вроде даже хотел сделать предложение, а художники-современники мечтали нарисовать мой портрет на рассвете, но на рассвете я предпочитала поспать и всем им отказывала, о чем сейчас бесконечно сожалею. Да, и я была талантлива, безумно талантлива, у меня было второе сопрано, я пела на сцене Мариинки, будучи еще совсем юной девушкой, и даже после того как я вышла замуж и родила двух детей. Но к тому далекому 1922 году все мое окружение уже уехало, а я все еще ждала платья, у меня был муж Алексашка и двое детей – Гулька и Тамарка. Платья я так и не дождалась, границы закрыли, и все (как это называлось, «из бывших», кто не успел уехать) остались здесь навсегда мертвыми или живыми, боявшимися любого шороха и почти онемевшими, поскольку у всех стен были уши.
Да, я была именно «из бывших» и лишилась всего в одночасье, скорее всего из-за своей гордыни, инфантильности, в какой-то степени серости и непонимания действительности, а может быть – из-за нашего всеобщего «авось обойдется», никто ведь тогда не верил в победу «пролетариата» и все «наши» думали, что это ненадолго. Сейчас же в своей новом обличии, будучи абсолютно самодостаточной, независимой и хорошо образованной женщиной, я понимаю, насколько мои поступки в прошлой жизни были глупыми, примитивными и недалекими. Но мы – выжили, и это единственное, что случилось с нами хорошего. Впоследствии сына моего, которого я любила больше всех на свете, убили в первый день войны с фашистской Германией, он служил на Брестской границе и был «чертовым» комсомольцем в то злосчастное время, а дочь осталась, вышла замуж за москвича (мы-то были из Питера), сына профессора, который был на 9 лет старше и в будущем стал академиком, и уехала в Москву в свои 18. Там она родила трех детей и думала всю свою жизнь, что все у нее не так уж и плохо, главное – затаиться, помалкивать, не болтать лишнего и затеряться среди толпы. У нее это очень неплохо получилось, кстати. Я же после смерти Алексашки тоже переселилась к ней в Москву, обменяв свою половину квартиры (огромной даже по нынешним масштабам) на комнатку. Таким образом, через некоторое время мы поменяли Тамаркину трехкомнатную коммуналку и мою комнатку на четырехкомнатную квартиру в этом же доме в центре Москвы. Все были довольны и безумно счастливы.
Моя глубоко любимая сестра Полина эмигрировала в Англию, по дороге в эту прекрасную страну, которую, по абсолютно непонятным мне причинам, я обожаю бесконечно (я провела там некоторое время, и когда бы я ни прилетела позже туда с транзитом, мне всегда кажется, что наконец-то я дома, это непередаваемо!!!), «товарищи» убили ее мужа, он был владельцем киностудии, которая впоследствии уже без него назвалась Metro-Goldwyn-Mayer в США, а дочка умерла от рака в свои 16 в Польше. Не думайте, что я пишу эти строки холодным языком, как констатацию факта, реально – я плачу и роняю слезы на клавиатуру прямо сейчас, вспоминая все прошедшее так отчетливо, как могу себе представить сегодня, по прошествии такого количества лет. Но моя сестра, не взирая ни на что, умудрилась убежать, и она тоже выжила, она, не имея средств к существованию, продав еще ранее все свои фамильные драгоценности, надеясь, что операция поможет дочери, ушла жить в монастырь где-то под Лондоном и проработала всю жизнь сестрой милосердия, по-нашему – медсестрой. Ее могилу до сих пор не могут найти мои внуки и правнуки, хотя они – единственные выжившие ее наследники и я лично была бы бесконечно счастлива, если бы они смогли получить хотя бы вид на жительство в Британии, именно сейчас и сегодня…
Итак, моя сестра обосновалась в Лондоне, я уже немного успела успокоиться по поводу ее жизни. Прошло некоторое количество лет, и она стала присылать посылки с одеждой и материалами по шитью для меня и моей семьи на мое имя. Самое удивительное, что они доходили в эту ужасную страну, и, видимо, только потому, что мой зять был достаточно крупным ученым, но только пока я была жива... Хах…
Итак, я умерла… Тамарка, будучи в глубокой депрессии, вызванной моей довольно внезапной смертью, получила уведомление, что пришла посылка, ровно через месяц после моей действительной смерти. Она пошла на почту, точнее Главпочтамт… Человек, некто «товарищ Донин», допросил ее с особым пристрастием (кто, почему, зачем, степень родства) сообщил, что посылку она не получит, посылка будет отослана обратно и передана ей только в том случае, если вернется в СССР на ее собственное имя и она при этом еще и докажет степень родства. Тамарка, убитая горем из-за моей смерти, да еще ошарашенная обстоятельствами и условиями получения посылки, побрела домой писать письмо моей сестре Полине.
Полина всегда была особенная среди нас четырех сестер, иногда создавалось впечатление, что она думает за нас, лучше бы так и было реально. Вот она и придумала. Там, у себя, она написала письмо Брежневу, не могу передать точно весь текст, но говорила, что она потеряла все, уехав из России, – мужа, дочь, семью. Писала, что сейчас на пенсии, всю жизнь проработала сиделкой (медсестрой, по-нашему) и очень сильно ограничена в средствах, что сестра ее умерла совсем недавно, племянница – многодетная мать, доход семьи минимален, и если ее посылку, направленную сестре для внуков и дочери пришлют обратно, то у нее, всего лишь британской пенсионерки, просто не хватит средств оплатить возврат этой самой посылки для племянницы. И не поверите, чудо произошло в то ужасное время, Брежнев или его «слуги» прочитали письмо, я до сих пор так и не знаю причину «чуда», но Тамарку вызвал товарищ Донин обратно и отдал посылку без разговоров через месяц с небольшим… При этом и остальные ее посылки, которые приходили позже, всегда отдавались моей семье. Когда в новой жизни мне было около 7 месяцев, пришла посылка от Полли, там было красивое вязанное белое пальтишко и комбинезончик с помпончиками от Поли розоватого цвета, не поверите, но я всегда знала, что это от нее. Наверное, мне забыли отшибить память, когда переселяли в новое тело (как в каком-то хорошем американском фильме), слишком я многое помню, или, напротив, это было сделано специально, чтобы я не повторяла прошлых ошибок. Но, к сожаленью, от себя не уйдешь…
Я хочу сказать только одно, что я очень сожалею, я безумно виновата перед всеми своими потомками (детьми, внуками, правнуками и теперь уже праправнуками), я бы все на свете исправила, если бы могла, но… Видимо, я не могу побороть свои привязанности, свою несамостоятельность и свой в какой-то мере даже идиотизм, невзирая на два высших образования, полученных мною уже в этой жизни… Смешно, но я и сейчас живу здесь, в России, хотя с глубокого детства мечтаю уехать отсюда. Кстати, я по-прежнему могу петь, но не так великолепно, как раньше, в прошлой жизни, но, как говорят все вокруг, намного лучше, чем на российской эстраде, и это совсем никому не нужно на коррумпированной «Родине». Положа руку на сердце, скажу: жизнь в этой стране стала еще хуже, казалось бы – хуже некуда, но... Я очень боюсь за будущее своих детей, можно сказать, что я живу в постоянной панике и стрессе. Тамарка уже очень стара, ей стукнуло 90 летом, она даже не подозревает, что я – это я и что я совсем рядом, хотя, может быть, и догадывалась иногда, но я уже давно (почти век) знаю, что если нынешних моих сыновей из этой жизни заберут в армию, то они умрут в первый же день, а «Тамарки» просто не будет, поскольку в этой жизни дочери у меня нет (и это, казалось бы, должно быть знаком для меня)… Но это ничего не меняет, я по-прежнему здесь, плыву по течению и жду своего часа, хотя в этот раз я понимаю всю ответственность за свои тупые поступки, за свою нерешительность и зависимость от других, и больше всего на свете я хочу вывезти своих детей из этой еще более ужасной, чем 90-лет назад, страны навсегда-навсегда, и чтобы они никогда не возвращались обратно… Если бы я только знала, как… Господи, помоги нам всем…
Татьяна Берцева
Автор о себе
Родилась я в советские времена в Ленинграде. В три года пошла в свой первый поход в лес с родителями. С тех пор не мыслила свою жизнь без леса. Как и все дети того времени, в семь лет пошла в школу, самую обычную, которую через десять лет и закончила. Когда в пятом классе началась ботаника, я поняла, что моя жизнь будет связана с биологией. Так и вышло: в результате закончила биологический факультет большого Санкт-Петербургского университета. Затем закончила Лесотехническую академию (ныне тоже университет), где и работаю уже почти четверть века. Так и получилось, что и с лесом моя жизнь связана, и с биологией. Пришлось освоить садово-парковое строительство и ландшафтную архитектуру. Продолжаю учиться и сейчас: это и просто повышение квалификации, и освоение новых дисциплин для преподавания. Вообще, я учусь всю жизнь.
Нерабочее время трачу на литературные занятия и рукоделие. Если я не пишу, то вышиваю, вяжу, шью, плету кумихимо, фриволите или тку на бердо. Могу вырезать из дерева фигурки и, даже, немного ковать. Легко управляюсь с бензопилой и сварочным аппаратом.
Отпуск предпочитаю проводить на байдарке, путешествуя по островам Белого моря. Последние годы часть отпуска мы всей кафедрой проводим в поездках по заграницам, для расширения кругозора.
По гороскопу я Рыба, так что обычно предпочитаю плыть по течению. Хотя иногда замечаю за собой склонность к авантюрам. Но авантюры эти хорошо продуманы. Видимо, сказывается влияние года Змеи.
Писать для читателя начала не так давно и совершенно случайно. Раньше писала исключительно в стол. Начать показывать свои тексты другим меня сподвигла дочь, которая тоже занимается литературным творчеством. Большую поддержку творчеству оказывает мой отец, который и сам пишет хорошие стихи. Теперь мечтаю научиться писать профессионально, чтобы доносить до читателя всё, что хотела бы сказать.
Узнать имя
В этот раз я увидела её издали и сразу узнала, несмотря на плохое зрение. Правда, теперь я уже понимала, что вижу не только глазами… Она позволила подойти мне довольно близко и улыбнулась чуть виновато, прежде чем исчезнуть.
Не могу точно сказать, когда увидела эту девушку впервые. Уже больше двадцати лет я работаю в Академии и регулярно хожу на работу через парк по этой аллее. Наверное, я видела её так же регулярно и раньше, но долгое время не обращала внимания на худенькую девчушку, мало отличимую от других студенток, проходивших через парк. Помню, лет десять назад, в студёный зимний день заметила одинокую фигурку в пелене падающего снега. Я торопилась на пару, поэтому тогда просто посмотрела на неё мимолётно, отметив – странно, мёрзнет тут, никуда не спешит, и сумки с конспектами в руках не видно. Уже пройдя мимо, я почему-то оглянулась, но девушки нигде не было.
Года три назад, примерно в такую же метель, снова увидела её. Ничуть не изменившаяся, в том же старомодном пальтишке, с платком на голове, она шла по той же аллее. Тогда я подумала: столько лет прошло, а она как была почти подростком, так и осталась. А ещё – что девушка, наверное, очень бедна, потому что одёжка на ней та же, что и много лет назад.
С того дня я часто стала встречать её в парке. И даже летом, когда однажды в отпускное время пришлось заглянуть на работу, видела. Только летом узнала не сразу. Но не потому, что на ней было летнее платьице, тоже старомодное и застиранное, чуть великоватое, словно от кого-то из взрослых досталось. Просто в тот раз она гуляла не одна. Шла рядом с мальчиком, таким же подростком. Парочка держалась за руки и о чём-то оживлённо разговаривала, смеясь при этом. А как они смотрели друг на друга! Мне с высоты моего возраста было ясно, что они влюблены – такая чистая юная влюблённость, о которой сами подростки ещё не подозревали. Просто шли рядом, и им было хорошо вместе. Я по-доброму позавидовала их радостному, светлому настроению, зарождающемуся чувству, яркому лету вокруг. Мысленно пожелала им счастья, словно девушка была моей знакомой.
Зимой я встречала незнакомку чаще всего. Причём в такую погоду, когда вообще мало кто осмеливался лишнюю минуту задерживаться на улице. Наверное, потому и стала отмечать её, что больше никого вокруг не было. И сколько помню, она всегда шла в своём стареньком пальтишке, по-деревенски замотанная платком. Шла медленно, с трудом передвигая ноги, словно была больна. Однажды я не выдержала и попыталась подойти к ней, сказать, чтобы шла домой и лечилась. Негоже в такую погоду простуженной ходить. Я уже почти подошла на расстояние, с которого прилично было заводить разговор, как меня отвлёк писк мобильника. Пока я искала трубку в сумке, девушка исчезла. В недоумении я огляделась по сторонам, но не увидела её ни на аллее, ни на одной из дорожек парка. Мне кажется, именно с того раза я задалась целью поговорить с девушкой. Теперь я уже целенаправленно ходила только по этой аллее в надежде на очередную встречу.
Прошедшая зима выдалась морозной и многоснежной. Парк утонул в сплошных сугробах. Чёрные стволы контрастировали с белизной покрова. Если смотреть сквозь деревья, то высота снежного слоя словно совсем не ощущалась. И только на аллее становилось понятно: расчищенная тракторочком полоса больше, чем на метр, углублялась по сравнению с остальной поверхностью. А откинутый на края снег ещё сильнее увеличивал глубину коридора, в который превратилась дорожка на аллее. Сейчас до главного здания можно было дойти хоть с закрытыми глазами, просто иногда касаясь рукой снеговой стенки. Боковые тропинки не чистились и полностью исчезли.
Морозы стояли такие, что в младшей школе отменили занятия, и каникулы начались на несколько дней раньше. Но студенты продолжали учиться, значит – и мне надо было идти на работу. Из опасения, что ночью снова шёл снег и мне придётся дольше обычного месить ещё не убранную снежную кашу, я вышла почти на час раньше. К счастью, предположения не оправдались: снегоуборочные машины прошли буквально передо мной. Так что до парка я добралась как обычно, и в запасе оставалось много времени. Вот только гулять по парку в такой холод совершенно не тянуло.
Я быстро шла по снежному коридору, любуясь узорами ветвей, подсвеченных снизу фонарями. На фоне чёрного ещё неба сияющие оранжево-солнечные ветви переплетались в сказочные дворцовые своды. Некоторые ветки, расположенные ниже светильников, создавали из теней подобие удивительной мозаики под ногами. Стены серебрились разными оттенками – в зависимости от расстояния до фонаря. Игра света и тени, блеск снега создавали ощущение нереальности окружающего мира.
Впереди, в самом затемнённом участке, удалённом от соседних фонарей, я заметила знакомый силуэт.
– Вот теперь-то и встретимся, – прошептала я. – Из этой снежной траншеи ты никуда не денешься.
Девушка стояла, не шевелясь, словно поджидала. Она была всё в том же платке и пальто, которое для такой зимы выглядело совсем неподходящим. Подойдя так близко, как никогда ещё не получалось раньше, я улыбнулась и поздоровалась: