«Если», 2002 № 05: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Первый секретарь заученно поднял на товарища Хакима еще более усталый взгляд, дохнул на него ароматным дымом американской сигареты и, как бы не заинтересовано, как бы просто так, к слову, как бы давно находясь в курсе событий, заметил:

— Ну да, второй том… Это хорошо, что ты много работаешь, товарищ Хаким… Это хорошо, что ты сейчас работаешь уже над вторым томом Пришвина… — Он бормотал интуитивно, он шел вброд, пытаясь проникнуть в пугающую тайну бывшего зама. — У тебя верный комсомольский взгляд на вещи, товарищ Хаким… Но ведь у товарища Пришвина… — Он никак не мог вот так прямо в глаза высказать правду. — Ведь у товарища Пришвина плохие организационные способности!..

Правда была высказана.

Товарищ Хаким покрылся испариной.

В смуглой голове товарища Хакима перегорела последняя пробка, но спасительную тропу под ногами он нащупал. Он решил погибнуть в кабинете вождя, но не сдаться. Наверное, не зря в гостинице оказался том товарища Пришвина, решил он. Подбросили… Проверяли бдительность… Мало ли: зайчики, апрельская капель… Это ведь как посмотреть. За апрельской капелью может скрываться страшное что-то, ледяное… «Я теперь много буду работать над классовыми произведениями товарища Пришвина, — подумал он. — Я теперь учту замечание товарища первого секретаря».

— Да, — выдохнул он вслух, — организационные способности у товарища Пришвина очень плохие… Но природу пишет хорошо!..

У вождя сгорела в голове последняя пробка.

— Ты прав, товарищ Хаким, — не стал он тянуть с ответом. — Природу товарищ Пришвин пишет хорошо. — Он никак не мог взять в толк, при чем тут природа? — Это ты верно говоришь… Но ведь плохие организационные способности…

— Плохие! — восторженно подтвердил товарищ Хаким.

— Но природу пишет хорошо! — потрясенно согласился первый секретарь.

Это и есть пример соцреализма.

Вот мы и пытались понять: где живем? В какой стране? Каким законам подчиняется литература? Подчиняется ли она вообще каким-то законам? Боря, кстати, насчитал тридцать два больных вопроса, мучивших наших современников. Он выстроил их в определенном порядке. «Кто прав? Кто виноват? Доколе? Чего тебе надо? Камо грядеши? Что делать? Что ж это делается, граждане? Кто там? Ой, а кто к нам пришел? За что боролись? Как дальше жить? Веруешь? Куда прешь с кувшинным рылом в калашный ряд? Третьим будешь? Что с нами происходит? Кто крайний? А ты записался добровольцем? Ты за кого? Откуда есть пошла земля русская? Куда ж нам плыть? Стой? Еврей ли вы? Зачем пришел я в этот мир? За что? А ты кто такой? Кому это выгодно? Почем пуд соли? Куда все подевалось? Кому на Руси жить хорошо? Кто написал «Тихий Дон»? Кто сочиняет анекдоты? Как нам обустроить Россию?»

Хорошие вечные вопросы, всегда приводившие взыскующих знания к питию.

Ко времени нашей встречи (1976 год) у каждого был свой опыт.

Вино, которое я пил на Сахалине, американцы позже скупали оптом и в ржавых бочках сбрасывали на джунгли противоборствующего Вьетнама — как противозачаточное. Водка, которую я глотал на Курилах, называлась «туча», она отдавала нефтью и рыбьей чешуей. Северную «Настойку брусничную» по последствиям можно было сравнить только с эпидемией клещевого энцефалита. Эта настойка продавалась в закатанных трехлитровых банках. В набор входили — указанная банка, литровая оловянная кружка и две инструкции — для летнего и зимнего пользования. Если дело происходило летом, ты брал банку и кружку, шел к ручью и опускал босые ноги в холодную воду. После этого ты выпивал сразу полную кружку. Если выпить сразу всю до дна не получалось, тебя мог рубануть Кондрат, и вообще грозили неприятности. Но если ты брал этот вес — гуляй хоть месяц. Соответственно, зимний вариант — ноги в горячую воду.

Специально для Бори, привыкшего к южным вариантам (горилка, перцовка, бормотуха, гаденький молдавский портвешок), я выписал из трудов С. П. Крашенинникова фрагмент, искренне восхитивший его: «…Травяное вино по Стеллерову примечанию следующие имеет свойства: 1) что оно весьма проницательно, и великую в себе имеет кислость, следовательно и здоровью вредительно, ибо кровь от него садится и чернеет; 2) что люди с него быстро упиваются и в пьянстве бывают бесчувственны и лицом сини; 3) что ежели кто выпьет его хотя несколько чарок, то во всю ночь от диковинных фантазий беспокоится, а на другой день так тоскует, как бы зделав какое злодеяние».

Ничего со времен С. П. Крашенинникова не изменилось, такое вино, в основном, и пили. И не только в России. В Софии, на Ангела Кынчева, 5, в знаменитом кафе поэтов Никола Инджов шепнул мне: «Знаешь, что нас губит, Геннадий?» — «Что?» — «Алкахол, алкахол и артистки». А осенью 1989 года, когда эйфория еще сильно застилала всем нам мозги, в моем номере в Дубултах собралось несколько молодых писателей из разных республик. «Брат! — кричал, обнимая подвыпившего латыша Иманта Ластовски, изрядно поддатый молдаванин Йон Мэнэскуртэ. — Выпьем за нас с тобой! Наши страны когда-то граничили!» Естественно, Имант выпивал. Конечно, их страны граничили. Я благожелательно заметил: «Ну да, большие страны, сильные. Но вот есть Белоруссия и Украина. Как с ними?» — «Вам, русским, этого не понять», — гордо отрезал молдаванин, мечтавший о переводах на русский язык.

Боря молчал.

Он выпивал стаканчик и падал на диван.

После короткого сна он выпивал еще стаканчик и снова падал.

Говорить с ним было бессмысленно, его надо было читать. Он рано догадался, что правда русского писателя чаще заключается в «туче», в бормотухе, в плохом коньяке, но так же рано он догадался, что эта самая правда заключается и не в заморской экзотике, которой так часто грешит наша фантастика, не в абстрактных мирах (что придумаешь нового?), а в нищих Домах Культуры имени Отдыха, в тридцати двух пресловутых вопросах, в тонком тумане, покрывающем картофельные поля… Социалистический реализм доставал Бориса Штерна не пресловутым конфликтом хорошего с очень хорошим, а полной его безбудущностью. А как жить без будущего? В конце концов один из издателей уговорил Борю написать толстый роман. За небольшие деньги. И Боря написал его. Точнее, не написал, а без особого отбора ввалил в тусклую яму «Эфиопа» несколько блистательных вещей, которые умерли в этой яме, как жемчуг на ярком свету…

«В одесском издательстве «Маяк», — написал мне Боря в январе 1978 года, — три месяца ходила моя рукопись с рассказами. Несколько дней назад пришел ответ. Вот несколько выписок: «Занимательный по сюжету рассказ «Сумасшедший король» — об искусственном разуме. Но многие места в повествовании воспринимаются словно написанные наспех, с художественной стороны не разработаны». «Штерну часто не хватает надлежащего художественного чутья. В рассказе «Дом» идут картины ужасно плохого поведения жильцов. От рассказа в. целом остается довлеющее неприятное впечатление». «Так же нетребователен автор к форме воплощения своих неплохих замыслов в других рассказах, изобилующих вульгарными сценами, выражениями. Подобные выражения встречаются в рукописи Штерна частенько. Они, конечно, не могут восполнить недостаток образности письма. В некоторых рассказах автор почему-то старается сделать фантастические и сказочные концовки, хотя они не вытекают из характера повествования». «В связи с недостаточно высоким идейно-художественным уровнем большинства произведений не представляется возможным ставить вопрос об их издании». Вот такие, Гена, дела. Ожидал, конечно, что ничего в издательстве не выйдет, но чтобы такие глупые рецензии… Сижу и потихоньку переживаю… Перекурю пару дней и начну новый рассказ…»

«Мартович! — это уже в майском письме 1981 года. — Ну, слава Богу, я в Одессе. Ночь. Только что вернулся с Пролетарского бульвара, был у родной дочки на дне рождения. Сижу в очередной квартире, которую мне любезно предоставили друзья (Дерибасовская совсем рядом, через три квартала), передо мной бутылка шампанского, она открыта, бокал выпит, продолжаю его уничтожать и начинаю письмо тебе. Страсть, как хочется почесать язык с тобой. Я сейчас пьян, но в той хорошей мере, когда… Нет, не «когда», а в той мере, которую дает хорошее вино, а не эта сволочная водка. Буду излагать в художественном беспорядке свои ощущения и приключения, начиная с 16 мая сего года (Борис прилетал в Новосибирск на мой день рождения. — Г. П.), хочу написать тебе письмо; письмо, черт побери!

1. Самое главное: хотя я и проиграл тебе в шахматы, хотя и признаю поражение, но счет не окончен. Дело в том, что мы играли на диване (а неписаные правила требуют играть за столом); твои часы, несомненно, барахлили — не в мою пользу; гипноз с твоей стороны был несомненный; меня нарочно отвлекали Григорий, Лида, Академгородок, твоя борода и вообще. Сейчас читаю Ласкера, Крогиуса и Симагина. Готовься.

2. Побывал в июле в Сургуте. Милый сибирский город, не в пример Нижневартовску. Видел впервые настоящую сибирскую зону — оставляет впечатление! — вышки, заборы, проволока витками, железнодорожные пути, расконвоированные зеки, автоматические ворота (двойные), охранная часть, хоздвор, масштабы… Красиво!.. Как я это все рассмотрел?.. А мой знакомый, к которому мы ездили, живет на шестом этаже рядом с зоной, из его окна все видно, как на ладони.

5. Все же я крепко потрясен тем, что ты потащил мои рукописи в издательство. Думал, что меня уже ничем не проймешь, но… задрожал, когда почувствовал, что появился шанс. ТОРЖЕСТВЕННО ОБЕЩАЮ (ультиматум самому себе): если книга будет поставлена в план, брошу к чертовой матери все свои финансово-художественно-хозяйственно-семейные дела, привяжу себя морскими узлами к письменному столу, обрею полголовы, ножницы выброшу в окно (закупаю на два года продовольствия, ключ отдам одной даме, которая будет меня раз в неделю проведывать — тсс… тайна!..) и допишу Алешу Поповича.

7. Шутки в сторону. Я знаю, вернее, чувствую свою литературную слабость — гоняю по верхам. В то же время чувствую в себе силы нырнуть поглубже. Знаю, что излишне увлекаюсь расстановкой слов.

8. Вообще нервный. От меня током бьет.

10. Гена, я прочитал все твое, что у меня было не читано за два года. Мартович, ты живой, умный, веселый, грустный писатель. Литераторы очень одиноки. Я теряю друзей из-за этой проклятой литературы. Мои близкие (и далекие) в принципе не понимают, чем я занимаюсь. Ты прекрасно понимаешь, в чем тут дело. Например: Левитан поссорился с Чеховым из-за того, что Чехов написал «Стрекозу». Не понимают друг друга даже писатели: Толстой с Тургеневым чуть не застрелили друг друга. Но ты поймешь. Слова надо расставлять так, чтобы они пахли, цвели, звучали, играли.

11. Я Славке Рыбакову не давал жить из-за этих слов. Феликс (Суркис. — Г. П.) вроде обиделся, когда я начал трактовать форму и содержание. Виталию Бабенко я что-то тоже такое написал. Борису Стругацкому почем зря — я ботинка его не стою — что-то излагал, и он явно рассердился.