Нутро любого человека: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вчера уехала Люси — Норберт отвез ее в Тулузу, оттуда она полетит самолетом. Спросила, нельзя ли на следующий год привезти с собой друга, я сказал, конечно. Люси грузна, краснолица, но со здоровьем у нее, похоже, все в порядке, — в достаточном, чтобы продолжать курить в ее семьдесят лет. Настояла на том, чтобы заплатить мне 200 фунтов. Ее друг — женщина, заверила она.

Всеобщее изумление в деревне: в публичной библиотеке Монкю обнаружился старый экземпляр „Les Cosmopolites“. Так этот старикашка из „Пяти кипарисов“ и в самом деле писатель. Книга ходит теперь по рукам, а люди взирают на меня, как на святые мощи.

Сегодня вечером небо перед самым наступлением темноты окрасилось в тона мальвы, блестяще уравновешенные тем, что можно назвать лишь полоской фисташковой зелени. Я могу привести имена множества абстрактных художников, которые ухватились бы за возможность повторить такое сопоставление — через несколько секунд исчезнувшее. Все „шоковые“ эффекты столетия абстрактной живописи с самого начала времен преспокойно воспроизводятся природой то там, то сям. Прогулялся со стаканом вина под деревьями парка. Боузер, что случается с ним нечасто, сопровождал меня, но при этом держался на уважительном расстоянии, словно желая присматривать за мной, но не желая мешать ходу моих мыслей.

Тень вокруг дома так густа, что в жаркий день вступить в нее с освещенного солнцем места все равно что войти в темный погреб. Помню, месье Полле советовал мне срубить половину деревьев. Слава Богу, хвойные тут отсутствуют (кипарисы не в счет), — они напоминали бы мне о крематории — мрачные ассоциации с „Долиной Патни“ и похоронами Глории.

Серебряная годовщина свадьбы месье и мадам Мазео [держателей минимаркета]. Я приглашен на „коктейль“ в „Кафе де Франс“, — своего рода честь, я полагаю, — наверное, это Норберт расстарался (Люсетт Мазео приходится ему сестрой). Когда мы пили за здоровье смущающейся четы, я вдруг сообразил, что все они — эта семья, их соседи и родственники — и есть новый мой круг друзей, моя новая tertulia. Норберт, разумеется, и Клодин [его жена]; Жан-Робер [Стефанелли, помогавший ЛМС с садом]; Анри и Мари-Тереза [Гроссолейл — владельцы „Кафе де Франс“]; Люсьен и Пьеретт [Горсе — фермеры, ближайшие соседи ЛМС]. Кто еще? Полагаю, к ним можно добавить Янника Лефрер-Бруно [местный дантист, мэр Сент-Сабин] и Дидье Руасанссака [врач]. Я ощущаю себя посрамленным простым гостеприимством, которое получил здесь, и гадаю, встретился бы с таким же дружелюбием пожилой француз, решивший, уйдя на покой, осесть в Уилтшире, Йоркшире или Морейшире? Возможно. Возможно, люди повсюду добрее, чем внушают нам карты мира. Мы пили виски, ели печеньица с сыром. Выпили по несколько раз за здоровье каждого из присутствующих. Моему новому роману от души пожелали успеха, и я впервые за многие годы ощутил себя по-настоящему счастливым. Такие мгновения следует запоминать и записывать. По жизни в Англии я совершенно не скучаю — мне и понять-то трудно, как я сумел выжить там после Нигерии. Как называл Лэрри Даррелл эту страну? „Пудинговый остров“. Ни малейшего желания снова когда-нибудь вернуться на Пудинговый остров я не испытываю. Quod sit, esse velit, nihilque malit [Который хочет быть тем, что он есть, и не хочет ничего другого?] Важно помнить об этом, когда все случится.

Будь я президентом Франции я бы:

(а) Уменьшил налоги, которые платят владельцы кафе, чтобы те заменили пластмассовые стулья тростниковыми или деревянными.

(б) Запретил по рыночным дням и праздникам гонять на улицах через репродукторы англо-американскую рок-музыку. Нет ничего более чуждого улицам древнего французского города, по которым ты идешь, чем набранные из хит-парадов записи, исполнители коих вопят, извергая английские банальности.

(в) Разрешил растить в каждом домашнем саду лишь по одному хвойному дереву. А тому, кто срубит таковое и заменит его лиственным, выдавал бы награду в 1000 франков.

„Мы с моим пищеварительным трактом вечно запаздываем на рандеву“. Здоровье у меня — для человека моих лет — пожалуй, неплохое. Ноги в холодные дни побаливают и время от времени глаза застилает буроватый туман. Но я еще достаточно энергичен и хорошо сплю, хоть с каждым годом все меньше и меньше. Зубы мои прекратили борьбу за существование, и Янник Л-Б соорудил мне удобный верхний протез (задаром), заменивший все зубы, кроме двух изношенных моляров. Нижние пока, вроде бы, в порядке. Волосы выпадать, похоже, перестали и я подумываю, не отрастить ли мне бороду — тут все зависит от того, насколько белой она получится, я не хочу походить на Санта-Клауса. Кормлюсь я два раза в день — завтрак и ленч, — а вечерами ограничиваюсь вином и жаренной картошкой. Чувствую, что небогатая мышечная масса моя уменьшается — все на моем голом теле выглядит обвислым и вялым. Вероятно, я сейчас так же худ, как в тридцать лет. Я размышляю о том, что могло бы меня прикончить — и прихожу к выводу, что после столкновения с машиной в голове моей поселилось нечто, пребывающее покамест в спячке. Странная бурая мгла в глазах предзнаменует способ, посредством которого я уйду из жизни. Кровь хлынет в переутомленный мозг. Ну, хотя бы быстро. Внезапная тьма — и все.

Ходил сегодня с Люсьеном в лес — собирали грибы. Лицо у него морщинистое, иссеченное ветрами, а руки все в мозолях и совершенно нечувствительны к крайностям жары или холода. Ему пятьдесят шесть, однако на вид он старше меня — сопит и кашляет, копаясь в подросте. Семья Люсьена живет здесь уже на протяжении многих поколений, однако по словам Люсьена, его сына фермерство не привлекает — тот обосновался в Ажене, работает в гараже. Люсьен пожимает плечами: Les jeunes[234]… Распространенное в этих местах воздыхание. Впрочем, не приходится сомневаться, что молодой Люсьен Горсе и без того доставил своему папa несколько неприятных моментов. Я прикинул, сколько лет было Люсьену во время Оккупации (знакомство с любым пожилым французом заставляет меня делать почти машинально). Люсьен родился в 1928 году, значит в годы войны был еще подростком. Мы с ним набрали изрядно белых и лисичек. Нарушу сегодня вечером мое обыкновение и сооружу омлет с грибами.

Позвонил из почтовой конторы Люси [телефон установили в доме ЛМС только в 1987 году] — узнать, когда она прилетает, и договориться, чтобы ее забрали из аэропорта. Она сказала: „Питер Скабиус был ведь твоим другом?“. Я признал, что с гордостью числю сэра Питера среди моих самых старых друзей. „Больше числить не придется, — сказала Люси, — он умер на прошлой неделе“.

Я вдруг почувствовал пустоту, отсутствие чего бы то ни было: как будто из уже ветхой стены вынули кирпич и ты гадаешь, смогут ли оставшиеся кирпичи выдержать возникшее вследствие внезапного появления этой дыры перераспределение нагрузки и напряжений, устоит ли стена или обвалится. Миг этот прошел, но я ощутил такую слабость, словно вдруг одряхлел еще пуще. Мне показалось внезапно, что моя жизнь, мой мир, стали без Питера Скабиуса шаткими, точно здание, построенное кое-как, на скорую руку.

Как он умер? — спросил я. „Воспаление легких. Он был на Фолклендах“. Дальше можешь не рассказывать, сказал я, он собирал материал для нового романа. „Как ты догадался?“ — спросила Люси, неверяще и восхищенно. Собирал материал для романа; до чего же это похоже на Питера — вознамериться написать роман о Фолклендской войне. Итак, Бен и Питер nous ont quittes[235], как здесь принято выражаться, я остался один. Люси сказала, что газеты полны длинных некрологов, уважительных суждений, и я попросил прислать их мне. „О тебе в них ни слова“, — сказала она.

Боузер пес сдержанный, не требующий каждодневных проявлений любви. Однако, примерно раз в неделю он приходит, чтобы отыскать меня, и если я сижу, кладет мне морду на колени, а если стою, тычется ею в зад. Я знаю, это значит, что ему требуется ласка, и почесываю его за ухом или оглаживаю бока, произнося все те глупости, которыми хозяева собак угощают их уже многие столетия: „Кто у нас хороший мальчик, а?“, „Какая замечательная собака!“, „Кто лучшая собака в мире?“. Через пару минут он встряхивается, точно вышел только что из реки, и удаляется.

Третий год подряд приезжают Олафсоны, на сей раз сняли лачугу на целый месяц. Когда они появились, солнце лупило из всей силы, и мы посидели на лужайке за домом, в тени большого каштана, попивая холодное белое вино. Им не удается скрыть возбуждения и удовольствия, вызванных приездом сюда на теплый юг — говорят, что в ночь перед их отъездом, в Рейкьявике выпал иней. Я сказал, что побывал однажды в их родном городе (не знаю, сказал я, почему до сих пор ни разу об этом не упоминал). Они спросили, что привело меня в Рейкьявик и, пока я объяснял это, причины прежней моей молчаливости становились все более очевидными. Я рассказывал о Фрейе и Гуннарсоне, о войне, о том, как Фрейя сочла меня погибшим, и тут по щекам моим потекли непрошеные слезы. Я не чувствовал горя: жуткой, переполняющей грудь муки, — но какая-то часть моего мозга, пробужденная воспоминаниями, решила привести в действие слезные протоки. Они сидели, с ужасом взирая на меня. Я сказал, что все это очень грустно, попытался сменить тему, — стал рассказывать об открывшемся по соседству новом ресторане. Но когда они удалились, расплакался снова и почувствовал себя лучше — ослабевшим и очистившимся. Пошел в дом, стал разглядывать фотографии Фрейи и Стеллы. Фрейи и Стеллы. Вот она, моя счастливая судьба; то были годы счастья, мне не на что жаловаться. Некоторые люди так и не узнают счастья во всю свою жизнь, а я, в годы, когда любил Фрейю, и когда она любила меня, просто купался в нем. А после вернулась назад судьба злосчастная.

К этому в конечном счете и сводится жизнь: к совокупности всего везения и невезения, какое ты пережил. Вот простая формула, которая объясняет все. Подведи итог — взгляни на прошлые их скопления. Ничего ты тут поделать не можешь: никто не делит их с тобой, не относит это сюда, а это туда, все просто случается само собой. Как говорит Монтень, нам должно смиренно сносить законы человеческого существования.

Провел полчаса, глядя, как завороженный, на воду, изливавшуюся из переполненного пруда под растущим на краю луга высоким дубом. В стоке каким-то образом заклинило большой камень, вода обтекала его сверху, гладкая и лощеная, точно перевернутая чаша или втулка огромного колеса. Я окунул в воду палку и позволил каплям падать с ее кончика в этот шаровидный поток, усеивая гладкий выступ воды семенами сыпучих, ртутных брызг, — исчезавших мгновенно, не оставляя на отполированной поверхности отпечатка.

В Ла Сапиньер начался большой ремонт, вся Сент-Сабин только о нем и говорит. Дом простоял пустым, — если не считать сторожей, — пятнадцать лет, с тех пор как последние обитатели покинули его. Ла Сапиньер это элегантное загородное поместье, стоящее милях в двух от меня — за каменными стенами выше человеческого роста. Надеюсь, новые его владельцы не будут англичанами — большинство британцев, похоже, сосредоточено в окрестностях Монтегю де Керси. По другую сторону от Сент-Сабин живет скульптор, англичанин по фамилии Карлайл, сооружающий скульптуры из старых сельскохозяйственных машин, — он даже еще больший затворник, чем я. Когда на рынке или в аптеке пути наши перекрещиваются, мы оба убедительнейшим образом изображаем неведение друг о друге.

Сегодня сильный иней, потом мглистая оттепель, деревья парка выглядят призрачными, опушенными конструкциями — почти искусственными, — туман поглощает сучья и ветви потоньше, оставляя видимыми глазу лишь самые крупные. Детский вариант деревьев.

Весь день в голове вертится и вертится песенка. Старая, довоенная. Что-то назойливое в мотиве не позволяет забыть ее.

После полудня — стылое, мучнистое небо, в котором с приближением вечера появляются яркие, синие, но подернутые дымкой разрывы.

Новая обитательница Ла Сапиньер это некая мадам Дюпети — из Парижа, никак не меньше. Незамужняя? Разведенная? Она одинока, по-видимому, бездетна, но при больших деньгах. Прежние сторожа уволены, их заменила новая пара из Ажена, которая будет жить в доме, пока тот ремонтируется.

Май. Первое за год ощущение лета. Обочины дороги осыпаны первоцветом. Пышные кочаны облаков лениво плывут над долиной. Мой любимый месяц, вся местность вокруг свежеет от нереальной новой листвы на деревьях. Пчелы роятся на крыше „Пяти кипарисов“, тысячами погибая в комнатах верхних этажей. Я выгребаю их оттуда лопатами, и это при том, что часть окон у меня оставлена открытыми. Похоже, в пору роения пчелы сильно глупеют, — они игнорируют открытые окна, бестолково биясь о стекла закрытых, пока не падают на пол и не умирают от изнеможения. Когда же соты достраиваются, они, вроде бы, приходят в себя, успокаиваются, и принимаются искать цветочную пыльцу.

Сокрушительно жаркий день, совсем как в августе — caniculaire[236], как их здесь называют: собачья жара. Однако, в мае собачьей жары не бывает, в это время здесь все буйно растет. Вот в августе, когда растения уже подвядают, а ночи, хоть и медленно, но удлиняются, жара изматывает и угнетает, и солнце кажется злобным, давящим.

Однако сейчас даже Броузер, старается убраться, чтобы поспать, в тень. Он лежит, развалившись, подергивая лапами, гоняясь за снящимися ему овцами или бабочками. Приходит легкой поступью Ходж и глядит на него с любопытством и некоторым неодобрением.

Я направлялся в Сент-Сабин и тут около меня притормозил серо-голубой „мерседес-бенц“ из поместья. За рулем сидела женщина — она предложила подвезти меня до деревни. Мы представились друг дружке, впрочем, я и до того, как она назвалась, понял, что предо мной мадам Дюпети из Ла Сапиньер. У нее серовато-светлые волосы, очень бледная, почти нордическая кожа — мадам была бы привлекательной, если б не некоторая поджатость губ, сдержанность всего облика, словно отрицающая какую бы то ни было чувственность, ветреность натуры. Хорошая, дорогая одежда, волосы забраны в свободный пучок, неброские, но недешевые драгоценности на пальцах и запястьях. Приехала из Парижа посмотреть, как идет работа, надеется вселиться в дом еще до августа — я должен зайти к ней, когда она обоснуется, на аперитив. С удовольствием, сказал я. Она собирается проводить здесь только лето — ну, может быть, приезжать на Пасху. Занимается, сказала она, торговлей антиквариатом, у нее небольшой магазинчик на рю Бонапарте. Да, конечно, „Братья Липинг“ ей известны. Я рассказал о моих давних связях с этой фирмой. Ко времени, когда я вылез из машины у почтовой конторы, мы уже знали друг о друге немало. Анри и Мари-Тереза устроили мне в „Кафе де Франс“ основательный допрос. Мадам Дюпети вызывает изрядное любопытство. Пока в ней никто еще не разобрался.

В этом году Люси выглядит постаревшей, усталой. Ее подруга, Молли, поведала мне о горестях Люси. Осенью та упала и сильно расшиблась, на несколько минут лишившись сознания. Падение это, похоже, загадочным образом подорвало ее силы — потрясло Люси в некотором фундаментальном смысле. Однажды она зашла в мой кабинет, поискать на полках какое-нибудь чтение. Вгляделась в картонные коробки с бумагами и рукописями и спросила, что с ними будет потом.

— Потом?

— Когда ты сковырнешься с насеста. Нельзя же, чтобы все это выбросили. Тут, наверное, немало интересного.

[234] Молодежь (франц.) — Прим. пер.

[235] Рассчитались по долгам (франц.) — Прим. пер.

[236] Знойный (франц.) — Прим. пер.