Медичи. Крестные отцы Ренессанса : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Да и сам Джованни, при всей своей осторожности, порой совершал удивительные просчеты. Четкий запрет на ведение дел с немцами, оговоренный специальным пунктом во всех банковских контрактах, заставляет заподозрить, что Джованни и сам обжегся на коммерческих сделках с тевтонцами. Да даже и самые прочные из его деловых связей никак не назовешь вполне надежными. Взять хотя бы историю с Бальдассаре Коссой, с которым Джованни сблизился на римском отрезке своей карьеры. Бальдассаре происходил из обедневшей неаполитанской аристократической семьи и молодым человеком сбежал на море, где сколотил состояние пиратским промыслом. Сойдя на берег, он потратил деньги на получение диплома юриста в Болонском университете, затем купил себе какую-то должность в церкви, с чего и началось его преуспеяние. В 1401 году он решил приобрести кардинальскую мантию и попросил у Джованни ди Биччи в долг 10 000 дукатов (примерно 12 000 флорентийских флоринов). Джованни пошел на это, что кажется особенно странным, если принять во внимание, что за человек был Бальдассаре Косса. По словам одного современника, за девять лет своей службы в качестве кардинальского легата в Болонье, он показал, что нравственность его лежит на «нулевом, или даже ниже нулевого, уровне», кардинальская резиденция, где постоянно находились «две сотни служанок, жены и вдовы, не говоря уже о монахинях», быстро сделалась при нем притчей во языцех.

Так почему же такой осмотрительный человек, как Джованни, связался с распутником и неразборчивым в средствах Бальдассаре? И даже «одолжил» ему такую крупную сумму? Ответ лежит на поверхности: Джованни поставил на Бальдассаре Коссу, потому что знал, что тот метит в папы, а он достаточно долго проработал в Риме, чтобы понять, что стать папским банкиром — значит выиграть самый крупный приз в жизни. Если банк Медичи поведет финансовые дела курии, он превратится в один из крупнейших финансовых институтов Европы. Восемь долгих лет Джованни ди Биччи дружил с Бальдассаре Коссой и действовал в качестве его банкира, регулярно переписывался с ним и делал все возможное, чтобы уберечь его от расточительства, опустошавшего сейфы банка Медичи. В 1410 году все это окупилось: Бальдассаре Косса был избран понтификом, стал папой Иоанном XXIII, а банку Медичи было доверено вести финансовые дела римской курии.

К началу XV века банковское дело стало мощным орудием в руках папского служащего. В отличие от большинства других влиятельных европейцев того времени он черпал свое благосостояние за рубежом, в основном в форме денежных переводов из бесчисленного количества епархий, разбросанных по всему континенту. Эти епархии простирались до самых пределов западного мира, включая Исландию и даже Гренландию (чей епископ расплачивался тюленьими шкурами и китовым усом, которые в Брюгге конвертировались в наличные). Другим источником прибыли служила торговля святыми реликвиями, которые часто приносили огромные доходы, ибо обладали силой могучего механизма, трансформирующего всю экономику того или другого региона, превращая его в центр паломничества. А еще более доходной была торговля индульгенциями — папским отпущением грехов, при этом цена зависела от тяжести провинности. Наконец, постоянным источником доходов была торговля должностями в церковных учреждениях, от служки до кардинала.

Суммы, фигурирующие в этом общеевропейском коммерческом предприятии, поражают воображение, соотносительно они гораздо выше, нежели оборот той или иной современной мультинациональной компании; банк, оперирующий такими суммами, естественно, получал свои комиссионные, что приносило огромный годовой доход. Любому банку, претендующему на ведение папских дел, следовало пройти тщательную профессиональную экспертизу, ведь ему предстояло иметь дело с деньгами, стекающимися со всех концов Европы; к тому же он должен был быть совершенно надежным: ведь отчет предстояло держать лично перед папой, и только перед ним одним. К тому времени, когда Бальдассаре сделался папой Иоанном XXIII, Джованни ди Биччи уже немало постарался, чтобы убедить его в своей полной компетентности, полной надежности и, главное, полной личной преданности.

Помимо управления всеми этими огромными суммами, римское отделение банка Медичи привлекало клиентуру в лице кардиналов, прелатов и многочисленных советников, которые почитали своей святой обязанностью вращаться при папском дворе. Удивительно, однако, что, судя по архивам банка Медичи, его римское отделение в большей степени одалживало деньги, нежели получало их. Надо полагать, иерархи церкви получали крупное вознаграждение, но, кажется, расходы были еще значительнее. Из этих же самых архивов следует, что остатки банковских счетов многих кардиналов часто превышались, и на значительные суммы. Но даже несмотря на эти займы, правление римского филиала перечисляло не менее тридцати процентов своих активов на счета Джованни ди Биччи и его партнеров. Фактически этот филиал обеспечивал более половины всех доходов банка. Согласно сведениям, содержащимся в «libro segreto» за 1397—1420 годы, из общего дохода 151 820 флоринов Рим принес 79 195. Это значительно превосходило итоги объединенных усилий Флоренции, Венеции, Неаполя, Гаеты, многочисленных коммивояжеров, а также двух суконных мануфактур. В сравнении с современными финансовыми показателями такие цифры могут показаться ничтожными, но за ними стоят почти 1900 флоринов ежегодного личного дохода Джованни ди Биччи — во времена, когда дворянин, ни в чем себе не отказывая, мог прожить на 200 флоринов в год, а квалифицированный ремесленник содержал семью менее чем на 100.

Финансовое будущее Джованни ди Биччи, как и всего банка Медичи, казалось безоблачным. Но внешность часто бывает обманчивой, и папский престол здесь отнюдь не исключение. Это была эпоха Великой схизмы, и в какой-то момент на него претендовали не менее трех конкурентов: Иоанн XXIII, Григорий XII и Бенедикт XIII. К счастью, большинство отцов церкви все же склонялись в пользу одного из них — Иоанна, но, к несчастью, это просвещенное мнение почти не волновало короля неаполитанского Владислава, чьим фаворитом был Григорий. Король Владислав затеял военную кампанию против соседней Папской области, и Иоанну XXIII пришлось в конце концов подписать унизительный мирный договор, включающий обязательство уплатить Владиславу сумму, эквивалентную 95 000 флоринов. У самого Иоанна таких денег не было, и ему пришлось обратиться за займом к папским банкирам. После мучительных раздумий Джованни ди Биччи решил, что риск, пожалуй, оправдан, хотя бы потому, что средства вкладываются туда, куда нужно. Уже один тот факт, что он прикидывал саму возможность одолжить подобную сумму — а она почти на двадцать процентов превышала все доходы римского филиала более чем за двадцать лет, — дает представление об уровне благосостояния, которого достиг практичный Джованни, хотя не исключено, что по крайней мере часть этой суммы тоже составилась из займов. Банк Медичи включился в крупную финансовую игру с ее рисками и выигрышами. Джованни дал Иоанну XXIII просимую сумму, но озаботился получением некоторых гарантий. Они были предоставлены в виде старинной, инкрустированной драгоценными камнями митры и разнообразных изделий из золота, извлеченных из папской сокровищницы.

Но все еще оставалась нерешенной проблема двух соперников Иоанна — Григория XII и Бенедикта XIII. Император Сигизмунд, могущественный глава Священной Римской империи, чья власть простиралась на все германоговорящие земли, от Австрии до Северного моря, решил, что с Великой схизмой надо покончить раз и навсегда, и в 1414 году созвал в Констанце собор, куда были призваны все три претендента, дабы каждый выложил свои козыри перед императором лично. В заботе о сохранности своих вложений, Джованни ди Биччи велел своему старшему сыну Козимо сопровождать Иоанна XXIII в его путешествии через Альпы в немецкий приозерный город Констанц, бывший в то время столицей империи. Козимо исполнилось тогда двадцать пять лет, и он уже выказывал явные способности банкира; нам еще предстоит убедиться, что путешествие в Констанц в качестве представителя банка Медичи было чрезвычайно ответственным заданием и свидетельствовало о полном доверии Джованни своему сыну.

Согласно сведениям, содержащимся в «libro segreto», у банка Медичи было в это время два римских отделения — римский филиал как таковой и отделение банка при папском дворе. Целый ряд историков трактуют указание на географию буквально, находя, что потребность в двух филиалах свидетельствует исключительно об объеме деловых операций банка Медичи в Вечном городе. На самом деле только одно из них находилось в Риме; другое сопровождало папский двор (отсюда и название) в путешествии в Констанц для обслуживания его непосредственных финансовых потребностей. Тем временем первоначальное отделение оставалось в Риме, занимаясь главным делом — папскими поступлениями из-за рубежа.

Собор в Констанце станет крупнейшим общественным и политическим событием начала XV столетия, куда съедутся виднейшие деятели Европы. Здесь подающему большие надежды Козимо де Медичи представится возможность увидеть представителей всех ведущих международных банков и финансовых кланов — например, стремительно возвышающихся Фуггеров из Аугсбурга или купцов из таких далеких одна от другой стран, как Польша и Испания. Личные связи, возникшие в те дни в Констанце, скрепят далеко простирающиеся деловые взаимоотношения на долгие десятилетия вперед; там Козимо сумел познакомиться с иными капитанами коммерции, сами имена которых станут гарантией надежности векселей, кредитов авизо и иных банковских документов, образующих кровеносную систему возникающего в Западной Европе капиталистического мира. Тем не менее главной целью встречи в Констанце, о чем было объявлено на весь мир, оставалось ни больше ни меньше как определение — раз и навсегда — духовной роли христианского мира. Помимо разрешения Великой схизмы, Сигизмунд намеревался выжечь каленым железом иные доктринальные различия, возникшие внутри Священной Римской империи. С этой целью в Констанц, под личные императорские гарантии неприкосновенности был вызван богемский еретик Ян Гус, которому предстояло защитить свои раскольнические воззрения, включающие несогласие с папскими индульгенциями. В результате судебного разбирательства учение Гуса было признано неприемлемой ересью по не менее чем тридцати пунктам обвинения, и Сигизмунд повелел сжечь вольнодумца на костре, несмотря на данные им прежде личные гарантии. Затем собор обратился к рассмотрению аргументов, представленных тремя конкурентами: Иоанном XXIII, прибывшим из Рима, Бенедиктом XII, проделавшим путь из своей резиденции в Авиньоне, и Григорием XIII, чей бродячий двор странствовал по Северной Италии. Когда очередь дошла до Иоанна XXIII, ему пришлось с разочарованием убедиться, что предметом расследования стал его образ жизни при папском дворе, включая поведение его как папы лично. Помимо трафаретного упрека в ереси (каковой вполне мог стать весьма серьезным, как в случае Яна Гуса), он столкнулся с обвинением в убийстве своего предшественника папы Александра V и еще не менее чем с семьюдесятью другими обвинениями, хотя в конце концов шестнадцать из «самых неописуемых проступков были опущены, из уважения не к папе, но к общественным приличиям». О том, что это не эвфемизм, свидетельствует историк XVIII века Эдвард Гиббон: «Самые скандальные обвинения не были оглашены; наместника Христова обвиняли всего лишь в пиратском разбое, убийствах, изнасилованиях, содомии и кровосмешении». Дабы не выслушивать и далее перечень своих склонностей и деяний, папа Иоанн XXIII пообещал отказаться от престола — при условии, что и соперники последуют этому примеру. Затем он бежал из города, переодевшись лучником. Это не значит, что Иоанн XXIII потерял хладнокровие, напротив, с его стороны это был рассчитанный поступок: таким образом он хотел лишить собор полномочий, ибо в соответствии с церковной доктриной Вселенскому собору необходимо присутствие папы. Но Сигизмунду было не до подобных тонкостей, он распорядился продолжать заседания собора, а одновременно отправил солдат на поимку Иоанна XXIII, который был взят в плен и помещен в Гейдельбергский замок[1].

Так Козимо остался в Констанце предоставленным самому себе. Он быстро осознал опасность своего положения и принялся готовиться к отъезду; в это время ему не только удалось уйти от преследователей, возможно, посланных императором, но и сохранить украшенную драгоценными камнями митру, которую папа Иоанн XXIII передал ему перед своим бегством. Неясно все-таки, была ли это та самая митра, под залог которой был представлен заем в 95 000 флоринов для уплаты долга неаполитанскому королю; если да, то, выходит, Иоанн XXIII в какой-то момент выкупил ее, рассчитавшись с банком. В «libro segreto» банка Медичи никакие трансакции с фигурирующей папской митрой не отмечены; возможно, они были слишком тайными даже для «libro segreto».

Император Сигизмунд объявил папу Иоанна XXIII низложенным. Двое других были вынуждены отказаться от своих претензий: Григория XII заставили отречься, Бенедикт XXIII в конце концов был тоже низложен, и разрешилась Великая схизма избранием совершенно нового папы, Мартина V. Император Сигизмунд объявил, что бывший папа Иоанн XXIII, а ныне просто Бальдассаре Косса, может быть выкуплен за 38 500 рейнских гульденов (что равно 35 000 флоринов). Запертый в четырех стенах, больной, лишенный всяких средств к существованию, Бальдассаре все же сумел передать Козимо тайное послание, в котором выражал готовность сделать его своим наследником, если тот заплатит просимый выкуп. Есть ли смысл тратить живые деньги ради призрачных? Козимо решил, что есть: он отправился к отцу и попытался убедить его дать деньги. Вновь речь шла об очень крупной сумме, на сей раз равной почти половине доходов всего банка Медичи (без учета доходов от его римского отделения) за двадцать лет с момента его основания, — только риск еще больше, чем прежде, ведь будущее Бальдассаре выглядело мрачно, у него не было никакого состояния и в общем-то мало перспектив на новые доходы. И все же Джованни ди Биччи решился рискнуть: выкуп за Бальдассаре Коссу был полностью выплачен императору Сигизмунду, и опальный папа (бывший) обрел свободу.

Отчего же обычно столь осмотрительный Джованни ди Биччи вновь поставил на эту в общем-то уже отыгранную карту? Вопреки видимости это не был столь нехарактерный для него риск; собственно, он вообще не рисковал, ибо перспективы возврата денег не просматривались. И личная преданность, насколько у нас есть возможность судить, тут тоже ни при чем; хотя Бальдассаре и обращался обычно в письмах к Джованни как к своему «дорогому другу», взаимоотношения их строились на основе чисто деловой лояльности. И все же, как мы увидим, это был один из наиболее мудрых шагов Джованни ди Биччи за всю его жизнь (а сделал он таких шагов немало). И не случайно, что подтолкнул его к этому Козимо — сын все более и более выказывал себя достойным мудрости отца.

3. НАСЛЕДИЕ ДЖОВАННИ

В 1418 году, проведя три года в угрюмой камере гейдельбергской тюрьмы, Бальдассаре Косса был освобожден и вернулся во Флоренцию, где его со всем гостеприимством встретил Джованни ди Биччи. Социальное положение семьи Медичи изменилось буквально в одночасье: пусть даже Бальдассаре — всего лишь бывший, а ныне низложенный папа, все равно — гостит у Джованни человек, который некогда был духовным правителем всего христианского мира. Равным образом во всей Европе вырос престиж банка Медичи: предприятие это явно стоит прочно, как скала, если глава его может позволить себе потратить 35 000 флоринов, просто чтобы выручить товарища и партнера, без всякой надежды на возврат долга.

Правда, проницательность Джованни объяснялась также практической необходимостью. Действуя именно таким образом, он демонстрировал всей Европе глубокую и неизменную верность Медичи слову и друзьям; поступи он иначе, и конкуренты-банкиры не преминут раструбить по всему континенту, что, мол, Медичи — люди ненадежные, и это сразу же понизит международные акции банка. В колеблющемся банковском мире позднего Средневековья измена подобного рода не забывалась в поколениях. При этом решимость Джованни не оставлять Бальдассаре в беде была продиктована не просто долгосрочным расчетом — он думал и о нынешнем положении дел. Джованни вновь нацелился на большой куш: он рассчитывал сделаться банкиром нового папы, Мартина, который как раз оказался во Флоренции, когда Рим захватила королева Неаполитанская Иоанна. Джованни сразу понял, какую можно из этого извлечь выгоду. Выплачивая выкуп за Бальдассаре, он дал понять, что дает ему деньги на одном условии: бывший папа вернется во Флоренцию и публично примирится с Мартином V. Условие было выполнено, и Мартин V мог теперь наслаждаться мыслью, что его понтификат будет первым начиная с 1378 года, легитимность которого ни у кого не вызовет сомнений. Выражая свое удовлетворение этим, он назначил больного, стареющего Бальдассаре кардиналом Тускуланским (Фраскати). А в знак признательности за посредничество пожаловал Джованни ди Биччи титул графа Монтеверде, каковой тот почтительно отклонил под предлогом того, что хочет остаться рядовым гражданином. Впрочем, это было единственное проявление дружеских чувств со стороны Мартина V: он и вообще-то посматривал на Джованни искоса, а тут еще оставалось нерешенным дело с бесценной, украшенной драгоценными камнями митрой, переданной ему (Джованни) папой Иоанном XXIII перед бегством из Констанца, новый папа считал ее своей собственностью. В общем, поначалу Мартин V не был склонен к тому, чтобы назначать Джованни ди Биччи папским банкиром, и такое положение не менялось в течение ближайших двух лет.

В сентябре 1420 года, на глазах разочарованного Джованни, папа Мартин V переехал из Флоренции в Рим, в свою новую резиденцию; папским банкиром он назначил главу старинного аристократического семейства Спини, а ведь, хотя Джованни был связан с ним по материнской линии, эта семья, стоявшая на социальной лестнице выше Медичи, была их давним соперником.

Бальдассаре умер годом раньше. На сей раз он остался верен своему слову: по завещанию душеприказчиками его стали Медичи, которые немало извлекли из этого положения, ведь пусть даже Бальдассаре вернулся из своего гейдельбергского заточения без гроша в кармане, кое-что у него было припрятано в разных местах. Джованни ди Биччи унаследовал главное — святую реликвию: перст Иоанна Крестителя, который оставался при нем всегда и везде как талисман, отвращающий всяческие беды. В качестве душеприказчиков Бальдассаре Медичи занимались, помимо всего прочего, возведением усыпальницы бывшего папы во флорентийской баптистерии, для чего Джованни ангажировал скульптора Донателло и архитектора Микелоццо, создавших в результате одну из самых ранних усыпальниц в стиле раннего Возрождения. Согласно воле покойного, на ней были высечены слова: «Ioannes Quondam Papa XXIII» («Иоанн XXIII, бывший папой»). Когда об этом стало известно в Риме, Мартин V пришел в ярость: он-то считал Иоанна XXIII антипапой, и в его глазах такое поведение Джованни было проявлением неуважения к папскому достоинству. Не все шаги Джованни ди Биччи были столь уж безупречны.

К этому времени политическая ситуация во Флоренции изменилась. Глава местных олигархов, заправлявших жизнью города, Мазо дельи Альбицци, достигнув восьмидесяти четырех лет, стал-таки в конце концов жертвой чумы, поразившей Флоренцию в 1417 году. Его сменил уважаемый флорентийский аристократ Никколо де Уццано, который, между прочим, вместе с Джованни ди Биччи уговаривал сопротивлявшегося Бальдассаре примириться с папой Мартином V. Потом Джованни всячески пытался сблизиться с могущественным Никколо, но тот, хотя и откликался вроде бы на эти попытки, сохранял ко всем Медичи отношение глубоко подозрительное. Граждане Флоренции чувствовали все большую неуверенность под гнетом правящих семей, а Медичи все никак не могли избавиться от репутации людей, тайно сочувствующих popolo minuto, которых олигархи теперь презрительно называли piagnoni, то есть буквально «сопля», «слабак». В этом определении также содержался элемент натуралистической правды, ибо неотесанные мужики то и дело хлюпали носами, вместо того чтобы высморкаться; зимой, из-за недоедания и плохой одежды, они постоянно страдали от простуд и легочных заболеваний: у маленьких людей и жизнь была короткая.

В 1421 году затеялась кампания по избранию Джованни ди Биччи на пост гонфалоньера, чему сразу же воспротивился Никколо да Уццано, напомнив об изменническом поведении Сальвестро де Медичи, когда тот был гонфалоньером во время бунта чомпи — всего сорок три года назад. С точки зрения Никколо, Джованни ди Биччи, будучи человеком и более умным, и более энергичным, чем Сальвестро, представлял собой еще большую угрозу: он якобы годами выжидал своего часа, постепенно умножая богатство и укрепляя положение, незаметно добиваясь все больше популярности в среде popolo minuto путем многочисленных подарков и щедрых пожертвований. При этом он всячески скрывал свое преуспеяние за маской скромного обывателя, точно так же, как скрывал и политические амбиции, прикидываясь, будто интересует его лишь коммерция, а на самом деле использовал деньги для того, чтобы соткать паутину последователей Медичи, которых в нужный момент можно будет использовать в политических целях. По убеждению Никколо да Уццано, Джованни отнюдь не собирается уважать республиканские традиции Флоренции и в случае избрания воспользуется властью исключительно в собственных интересах и интересах семьи. В устах такого человека, как Никколо, подобный упрек звучал смешно, что сразу же и почувствовали многие флорентийцы; впрочем, в его словах было и немало правды. Так или иначе, несмотря на все сопротивление, в 1421 году Джованни ди Биччи был избран гонфалоньером, и, хотя полной власти над городом не приобрел, это событие можно считать выражением нового политического возвышения Медичи, которое разрешится абсолютным трехсотлетним контролем над Флоренцией.

Еще через три года, когда семья Спини обанкротилась, оставив таким образом папу Мартина V без своего финансиста, Джованни ди Биччи достиг другой своей цели. Он быстро заполнил образовавшуюся брешь, и банк Медичи в очередной раз получил право чеканить монету. В «libro segreto», относящемуся к этому периоду, содержатся поразительные сведения: балансовый отчет римского филиала включает большой перечень персональных депозитов a discrezione (то есть тайных счетов, на которые стекались проценты по вкладам, что противоречило запрету церкви на ростовщичество). Эти депозиты колебались в границах 2600—15 000 флоринов, а в круг депозитариев входило не менее двух кардиналов, нескольких прелатов, один близкий друг папы, наконец, апостольский казначей.

В 1420 году умер Бенедетто де Барди, партнер Джованни ди Биччи, что позволило тому реформировать банк. Была закрыта одна из шерстяных мануфактур, а флорентийское отделение банка получило нового управляющего — Фолько д'Адоардо Портинари (одного из потомков Дантовой Беатриче). Джованни исполнилось шестьдесят лет, и он решил передать дело своим сыновьям Козимо и Лоренцо. Объявленный капитал банка составлял 24 000 флоринов; две трети этой суммы были вложены Медичи, остаток — одним из членов семьи Барди. Джованни не утратил связи с банком, но переместился за кулисы — советовал, предлагал, остерегал. Жил он теперь в большом, но не слишком роскошном доме на пьяцца, в тени собора — всего в трехстах ярдах ходьбы от нынешней виа Рома — тогда это была виа Порта Росса, где и располагался банк Медичи. Почти каждый день его можно было увидеть покрывающим это расстояние, обычно в сопровождении одного-единственного слуги — в этом смысле Джованни отличался от членов других главных семей города, которые редко выходили на публику без свиты, представляющей собой одновременно охрану и свидетельство социального положения. Ну а Джованни ди Биччи продолжал вести скромную жизнь — отчасти из-за характера, а отчасти по политическим соображениям. Летом, в жару он проводил некоторое время в своем загородном доме, в Кафаджоло, но вообще-то из Флоренции надолго не отлучался: помимо закулисной политической деятельности, Джованни начал уделять немало времени и денег благотворительной деятельности. Впервые он всерьез занялся ею еще в 1419 году, когда возглавил общественный комитет по строительству Ospedale degli Innocenti — городского приюта для детей-подкидышей. Два года спустя вместе еще с семью семьями затеял перестройку церкви Сан-Лоренцо, освященной еще в 393 году святым Ансельмом и пришедшей в совершенно негодное состояние после пожара 1417 года. Этим инициативам на ниве благотворительности предстояло сыграть свою роль в повышении социального статуса семьи Медичи, точно так же и расширении ее политического влияния. Потому и конкретные цели выбирались с обычной предусмотрительностью. Городской приют пользовался особенной популярностью среди popolo minuto, ведь многие его представители здесь и выросли; что касается церкви Сан-Лоренцо, то в этом храме Медичи молились из поколения в поколение, именем этого святого называли многих своих сыновей и, поддерживая подобные сооружения, укрепляли одновременно свою репутацию.

Строительство городского приюта, а так же реконструкция церкви Сан-Лоренцо были поручены Брунеллески, в ту пору самому крупному флорентийскому архитектору. Характер у Брунеллески был раздражительный и колючий, любимым занятием его было писать злобные стихотворные памфлеты против своих недругов, но в то же время этот скрытный, самолюбивый человек был одним из пионеров Ренессанса. Это он открыл заново, давно, еще в классические времена, забытые законы перспективы, а спланированный им портик городского приюта считается первым образцом собственно ренессансной архитектуры. Его четкие и ясные линии отражают архитектурный стиль Древнего Рима; стройные, изящные колонны имеют не просто декоративный характер, но используются как несущие опоры, чего не делалось со времен Рима. Строительство городского приюта и реконструкция церкви Сан-Лоренцо были крупными проектами, осуществление которых заняло у Брунеллески более десяти лет, когда у хладнокровного патрона и темпераментного зодчего странным образом завязалось некое подобие дружбы.

Но вскоре у Джованни возникли более неотложные заботы. В итальянской политике, как обычно, царила смута, между Флоренцией и ее мощным и воинственным соседом — Миланом сохранялась извечная напряженность. В 1422 году герцог Миланский Филиппо Мария Висконти подписал с Флоренцией мирный договор, что развязывало ему руки для нападения на своего западного соседа — Геную; это, впрочем, не помешало Милану занять Форли, городок в Романье, находившийся номинально под протекторатом Флоренции. Знатные семьи — такие как Альбицци и Уццано — были исполнены воинственного пыла, но простонародье, при поддержке Медичи, склонялось к более мягкой линии: обыкновенные граждане устали платить налоги на военные авантюры, заканчивающиеся, как правило, катастрофой. Несмотря на это, правящая синьория проголосовала за войну. Как истинный патриот, Джованни ди Биччи принял это решение и оказал поддержку в военных приготовлениях; при всей своей популярности, Медичи еще не контролировали город и органы его управления.

Как Джованни и опасался, дела пошли скверно, и на протяжении первых трех лет войны Милан захватывал все новые и новые территории. Правда, этих завоеваний, хотя Флоренцию отделяло от Милана всего 160 миль, не хватало для того, чтобы положить конец усобице; в таких войнах на поле боя выходили, как правило, наемники, а они вовсе не хотели чрезмерно рисковать жизнью в схватках со своими товарищами по ремеслу и предпочитали драться так настолько долго, насколько это могут позволить себе их наниматели. На четвертый год в конфликт на стороне Флоренции вступила Венеция, и это сразу переломило ход войны. Наемники еще два года делали вид, что сражаются, но в конце концов Висконти вынужден был подписать в 1427 году унизительный мирный договор.

Флоренция же столкнулась с необходимостью увеличения налогов, дабы оплатить эту разорительную войну. По подсчетам Макиавелли, флорентийцы истратили на нее 3 500 000 дукатов, что соответствует астрономической цифре — 4 200 000 флоринов. Ранее город наполнял большую часть своей казны за счет налогов по системе estimo, которая использовалась властью для того, чтобы нанести непоправимый финансовый ущерб своим политическим противникам. По этой системе учитывался доход, из чего следовало, что землевладельцы платят мало; те, у кого доход был велик, всячески пытались скрыть его истинные размеры, те же, у кого мал настолько, что и скрыть невозможно, несли непропорционально тяжелое бремя. Такая система давно уже вызывала недовольство у тех, кто ничего не получал от нее, то есть у большинства населения.

Вскоре стало ясно, что собрать необходимую сумму на покрытие военных убытков будет нелегко. Единственный выход заключался в том, чтобы изменить систему налогообложения. Был применен новый метод — castato (опись имущества), основывающийся на учете не просто доходов, но общего состояния гражданина. Его следовало задекларировать в официальном реестре, где учитывалась вся собственность, в том числе получаемый от нее, как и из других источников, доход; реестр составлялся инспекторами, имеющими право воспользоваться помощью оплачиваемых информаторов, следящих за тем, чтобы опись более или менее соответствовала реальному положению налогоплательщика. Таким образом, опись имущества переносила упор на более или менее легко скрываемые доходы землевладельцев и на тех любителей, кто выставлял напоказ свое богатство.

Опись имущества, с энтузиазмом встреченная в народе, понравилась далеко не всем среди друзей народа. Неудивительно, что всегда столь осторожный шестидесятисемилетний Джованни де Биччи поначалу отнесся к нововведению подозрительно, но, когда почуял, куда дует ветер, быстро сделался одним из самых энергичных его пропагандистов. В конце концов Ринальдо дельи Альбицци, главе фракции олигархов, пришлось под давлением людей провести через синьорию новое налоговое законодательство, хотя лично он заработал на этом немного очков. К этому времени Джованни ди Биччи сумел занять такое положение, при котором именно ему достались рукоплескания за бескорыстную поддержку новшества.

В то же время нельзя сказать, будто действия Джованни — это всего лишь махинации, направленные на укрепление дела Медичи; помимо всего прочего, он был совестливым человеком. Когда по невидимым каналам постоянно расширяющегося банковского сообщества до него дошла весть, что его опальный венецианский управляющий Нери Торнаквинчи живет ныне в жалкой нищете в Кракове, Джованни распорядился немедленно перевести своему прежнему служащему 36 флоринов. Подобного рода жесты щедрости были для него обычны и всегда совершались без огласки; стремясь приобщиться к высшему обществу, Медичи усваивали иные из его лучших свойств.

В 1428 году Джованни ди Биччи заболел. Ему было шестьдесят восемь лет, и он знал, что умирает. Он призвал к своему ложу сыновей, Козимо и Лоренцо, и, как гласит легенда, сказал следующее: «Никогда не болтайтесь рядом с Палаццо делла Синьория так, словно сюда вас призывают дела. Идите, только если позовут, и должности занимайте, только если попросят. Никогда не выставляйтесь перед народом, а уж если этого никак не избежать, постарайтесь свести представление к минимуму. Держитесь подальше от публики и никогда не идите против воли народа, разве что люди защищают нечто, чреватое бедой...» Вообще-то вряд ли Джованни произнес именно эти слова, но в легенду вошли именно они. В течение долгих лет представители семьи следовали этому завету; а если отклонялись, все равно сохраняли чувство, что действуют, как сказано, либо по меньшей мере должны действовать. Джованни создал достойный образ для всех последующих Медичи; в соответствии с ним он напоследок завещал сыновьям похоронить его скромно, без лишней помпы.

Козимо, может, и повиновался бы предсмертной воле отца, но народ думал иначе. Старик много сделал для Флоренции, многие считали, что он использовал свое влияние ради блага народа, и соответственно сходились на том, что похоронен он должен быть со всеми почестями. Потому и Козимо, человек, как и отец, дальновидный, решил, что, пожалуй, и в самом деле пришло время публичных действий, хотя осуществить их следует с достойной скромностью: похороны Джованни ди Биччи не превратятся в крикливую демонстрацию власти и силы Медичи, они лишь станут данью памяти и уважения к яркой личности усопшего. Но церемония пошла своим чередом, вне всяческих расчетов, когда каждый стремился так или иначе принять участие в этом действе во славу Флоренции.