Передний ряд, почуяв наш запах, всё же дрогнул и замедлил ход, но отступать им было некуда, сзади шла следующая волна, остановить её было невозможно – и два войска столкнулись.
Мы внезапно оказались в самой гуще боя.
Закричали умирающие лошади, напоровшиеся на копья.
Уши заполнили вопли, грохот железа и хруст костей.
Острый, горячий запах крови хлынул в наши ноздри.
И семь глоток в один и тот же миг исторгли яростный рык, заставивший и врагов, и соратников содрогнуться.
Свору псов господних впервые спустили с цепи.
Я плохо помню, что было потом. Прыжок, удар лапой, впиться в лошадиное горло, рвануть – и дальше, и снова прыжок, крик солдата, руку которого сдавили мои зубы, фонтан крови, выдох пламени, шипение палёной плоти…
Это не было похоже на наши сны.
Это ни на что не было похоже.
На нас не было управы, не было силы, мы шли сквозь вражеское войско, как семь раскалённых ножей сквозь масло.
И это было хорошо.
…К реальности меня вернул горестный вой, издаваемый одним из моих братьев. Через миг к нему присоединился второй, а ещё через мгновение взвыл я сам, задрав морду к небу.
Лапы Первого обнимали бездыханное тело фра Паоло.
Отец-настоятель исповедовал нас.
Да, некрещёным нелюдям недоступно таинство исповеди – но как ещё было назвать тот горестный рассказ, который мы поведали нашему единственному оставшемуся наставнику?
И как, кроме отпущения грехов, назвать его утешения, и повторяющиеся слова о том, что убийство на поле брани – в божьей воле. И то, что мы сделали – добро и благо…
Больше мы не участвовали в битвах. Этого попросту не требовалось. Граф выиграл войну, дав одно-единственное сражение.
Земель, принадлежащих монастырю, стало много больше. В монастырские ворота рекой потекло добро.
И, конечно, не последнюю часть его составляло мясо, нужное нам для пропитания.
В наших снах мы снова и снова рвали, кусали, жгли – и снова и снова выли над телом учителя и друга.
Мы сидели в ряд, все семеро, склонив головы. От запаха ладана было трудно дышать. Отец-настоятель принимал сан епископа. Наше присутствие на церемонии, судя по уклончивым ответам фра Пьетро – а точнее, судя по его запаху во время этих ответов – вызвало много шума и толков, но настоятель был непреклонен.
Псы господни должны сидеть рядом с ним в миг его славы.
Из книг и слов фра Пьетро и фра Паоло мы знали, что сан епископа означает признание достоинств и благочестия того, кому он достаётся.
Но, сколько я ни принюхивался, запаха покоя и святости я не чуял. Лишь запах прелой соломы, смешивавшийся с ароматом ладана.
–…Это враг нашей святой церкви, – его преосвященство, отец-епископ стоял у окна, сгорбив плечи. – Он упорствует в ереси.
– Но вы же не хотите послать туда… – фра Пьетро не договорил.
Его преосвященство вскинул руку:
– Только для устрашения. Не для казни, упаси вас Господь, отец-настоятель!
Он обернулся к нам и окинул взглядом, полным любви и гордости.