Энгус: первый воин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Это, наверное, действительно была их роковая ошибка, — подхватил я. — Они оказались слишком беспечными.

— Да, Энгус, беспечными и ленивыми! — объявил Ненниус. — Итак, те немногие бретонцы, которые решили оказать сопротивление, были загнаны в горы и перебиты там окончательно. Остальные же, терзаемые голодом, пришли и сдались сами, чтобы навеки стать рабами вместо того, чтобы быть убитыми. Но Господь не оставил тех, кто сохранил себе жизнь и последовал за Ним, давшим им силы и доблесть Своей милостью.

В этот момент к нам заглянул Эфрон. Он принес питье, приготовленное из ячменя, листьев мяты и меда. Этот напиток сначала бродил, потом варился, потом остужался, и теперь имел приятный кисло-сладкий привкус. Мы стали пить, и я думал о том, что в компании этих религиозных людей всегда приятен даже самый простой ежедневный ритуал поглощения питья и пищи. И я, всегда так рвавшийся к приключениям, по сути дела таковыми не являвшимися, вдруг ощутил себя совершенно счастливым среди монахов, среди этих простых и добрых людей. Правда, сам Ненниус чаще бывал серьезен и строг, но повсюду, где он появлялся, распространялся мир и спокойствие.

— Благодарю тебя, Эфрон, я действительно хотел пить, а ведь даже не знал этого, — поблагодарил я брата, и аббат продолжил свою историю.

— И вот саксы, которые были тогда язычниками, захватили все вокруг и вторглись глубоко в пределы страны. Но среди тех, кто помогал королю бретонцев сражаться с саксами, был один военачальник, сражавшийся особенно яростно и гневно. Звали его Артур. Говорили, что силой своей доблести он даже мог бы объединить всех бретонцев королевства в борьбе против саксов.

Как я уже говорил, меня всегда интересовали истории войн, и теперь мне очень хотелось услышать продолжение истории об Артуре, который, видно, был действительно настоящим воином. И Ненниус продолжил:

— Первая битва Артура произошла в устье реки Глейн. И победа его поразила равно как самих бретонцев, так и саксов, поскольку первые уже потеряли почти все свои земли, а последние уверовали, что они и есть подлинные хозяева острова. Потом состоялись и другие битвы. Восьмая из них произошла у крепости Гуинбон, где Артур нес на своих плечах образ Божьей Матери, от одного вида которой язычники пустились в бегство.

К этому времени я уже немного знал о Божьей Матери, поскольку о ней мне не раз рассказывала моя мать, — это была земная мать Иисуса, Сына христианского Бога и одновременно Сына Человеческого. Видя, что интерес мой с каждой минутой подогревается все больше, Ненниус стал рассказывать дальше:

— И силой Господа нашего саксы понесли огромные потери. Двенадцатая битва Артура произошла у Маунт Бадоне, где от атаки Артура за день пало девятьсот шестьдесят человек, — и это все являлось заслугой Артура, за которым стояла сила Божьих ангелов и самого Господа. Словом, он выигрывал все сражения, в которых участвовал.

Слушая об этих подвигах, я сидел не шелохнувшись, глаза мои сверкали, и старик, прочитав мои мысли, сказал:

— Но только не думай, сын мой, что Христов воин создан лишь из оружия и мужества…

Я неожиданно вспомнил Браги… и не смог удержаться от легкого смешка, который точно так же слегка рассердил монаха, как некогда сердил старого скальда. Сурово посмотрев на меня, старик произнес:

— Я собираюсь учить тебя добродетелям, сын мой, ибо только из добродетели родятся ревнители веры и защитники слабых. Семь добродетелей суть плод жизни нашего Господа и милости Его.

Оставив в сторону шутки, я постарался весь погрузиться в рассказ аббата, ибо знал, что мне надо еще многому научиться у этого святого человека. И он начал рассказывать мне о вере:

— Энгус, сын мой, вера есть тот столп, на котором ты можешь возвести всю свою жизнь! И каждый шаг твой должен быть основан только на вере. Если ты будешь верить только в себя, будешь непригоден ни к чему, ибо тебя самого не будет совсем. Есть только Бог. Тот, Кто создал все вокруг, и Тот, Который направляет твои стопы, идущие только Его милостью. — Голос Ненниуса крепчал и скоро уже звучал как гром, глаза метали искры, словно, произнося эти речи, он сам обретал силу Бога. Лицо его стало почти страшным, и слова отдавались в моей душе громким эхом. — Сам ты не способен ни на что, Энгус, ты можешь иметь дело лишь со злом. Но если у тебя есть вера, ты будешь с Господом, и Он поставит тебя выше твоих человеческих слабостей. Ты будешь защитником Бога — но, к несчастью, очень мало людей готовы отказаться от своего «я» во имя Божией правды. Однако именно эти немногие и спасают мир, Энгус. А этот мир нуждается в спасении, ибо гордыня, которая мешает вере, скрыта глубоко в человеческом сердце. Имей же веру, Энгус, верь в Бога, и Он откроет тебе Свое величие. И тогда ты станешь больше походить на того человека, которого задумал Господь, сын мой, и дела твои эхом отдадутся в сердцах тех, кто окружает тебя, ибо в тебе узрят они подобие Божие…

— Но я не понимаю… Как может Бог быть один — как сумел Он один создать все вокруг: солнце, луну, море, свет и гром небесный?

— Сын мой, верой человек достигает того, чего никогда не может достичь пониманием. Вера — это защитница надежды, благоразумия, справедливости, чистоты, силы духа и умеренности. И существует еще на свете дьявол с семью смертными грехами, которые хотят не дать вере воплотиться в добродетелях. И поскольку дьявол хочет разрушить добродетели и веру, он соблазняет человека тем, что создает в уме его сомнения, такие, например, какие есть у тебя. И эти сомнения суть плоды разума, но их не бывает у людей, которые живут в Боге и для Бога.

— Но для чего Господь создал все это? Зачем? И зачем существует вера? — не унимался я.

— Любезный сын мой, Богу незачем было бы создавать мир для полезности, но как добросердечному и богатому королю должно являть свою доброту и власть, так и Господу надо было создать мир, чтобы являть через него Свою милость, величие и совершенство.

— Но, отец, как же все-таки Он мог сотворить все? Ни Он, никакой другой бог не обладают подобной силой. Но даже если Он все это и создал, сила Его должна была истощиться от такого великого деяния! Это должно было произойти уже давно, потому что откуда Он возьмет неиссякаемую силу продолжать постоянно создавать все, что нас окружает?

Я понимал, что такими словами вынуждаю учителя говорить о том, о чем он, вероятно, не хотел со мной говорить, но все услышанное о Боге казалось мне полным безумием. Это сильно отличалось даже от того, что рассказывала мне о христианском Боге мать.

— Энгус, в самом начале был Бог, и само начало было лишь неким скрытым состоянием Бога. Владыка мира, начало всего, Он был один перед тем, как сотворить все на земле. Он обладает властью над видимым и невидимым, поддерживает все Своим Словом, через которое исходит Его воля, и без воли Его ничего не исчезает и не падает в бездну. Таким образом происходит первое рождение Отца.

— Он создал самого себя?! Нет, я не могу этого понять и, вероятно, никогда не смогу!

Все услышанное крутилось в моем мозгу, словно ураган, и не находило себе опоры.

— Он есть начало мира, но Он производит Себя не через разделение, а через порождение. Воистину, все, что разделяемо, становится отделенным от первичного, но когда нечто производится через участие, то не создает ни отсутствия, ни ослабления той формы, из которой оно выросло. Это подобно тому, как из одного факела можно получить множество огней, не уменьшая при этом силу его пламени. Вот я говорю с тобою сейчас, и хотя мои слова передаются тебе и создают в твоей голове определенные идеи, я ведь не чувствую, что слов у меня от этого стало меньше. Звучанием моего голоса я намереваюсь привести в порядок неоформленную материю внутри тебя, материал, который не безначален, подобно Богу, но сотворен Им, являющимся творцом всех вещей.

Дни плавно скользили мимо, но не внутри меня, ибо уроки Ненниуса, такие простые и в то же время такие глубокие, создали в моей душе бурю. И каждый раз, когда слова старого монаха звучали в моей душе, я испытывал совершенно разные чувства, и мысли мои уходили все дальше…

Обучение продолжалось все долгие зимние утренние часы. Мои уши уже привыкли внимать словам Ненниуса, и, садясь лицом к лесной часовне, я уже знал, что скоро спокойствие, принесенное ветром, шорохами, птицами, будет снова нарушено его огненными словами… С этим надо было что-то делать. Эти пылкие уроки христианства, так отличавшиеся от простых и любовных речей матери на эту тему, вызывали во мне странные чувства.

Ненниус появлялся неизменно. Он подходил, немного подволакивая ноги, осматривался по сторонам и утирал рукой рот, поскольку только что закончилась трапеза, где он всегда ел овсянку.

— Сегодня я собираюсь говорить с тобой о другой добродетели, сын мой… О надежде. Надежда — это мать, которая нежит нас в своих объятиях, — именно поэтому Божья Матерь помогает нам, главным образом, тем, что подает надежду. О какой же надежде я говорю? Это надежда матери. — Теперь старик спокойно глядел на верхушки деревьев, словно погрузившись в какие-то приятные воспоминания. Он даже слабо улыбался. — Замечал ли ты, Энгус, как ведут себя земные матери? Как они беспокоятся о своих сыновьях? — Я немедленно вспомнил мать… Мама… Как она там? Как деревня? Неужели ее снова кто-нибудь завоевал? И, может быть, какие-то злодеи предали наше селенье огню и мечу? — Энгус? — Голос Ненниуса оторвал меня от ужасной картины, уже вставшей перед глазами, и освободил меня от страха. — Замечал ли ты, как они заботятся о воспитании, о здоровье? И как счастливы бывают, когда видят, что все у нас хорошо, все в порядке с нашими братьями и сестрами? Как делят они с нами наши беды и наши радости — и счастье их тогда не сравнимо ни с чем. — Не прерывая его, я только согласно кивнул. — Да, мой дорогой Энгус, надежда, которую дети вызывают у матерей, совершенна. Стоит лишь младенцу немного ушибиться или пораниться, мать бежит позаботиться о нем, и с какой нежностью она это делает! Так и Господь относится к нашим падениям, сын мой. На то и существует надежда, когда в любом падении Господь утешает нас с такой нежностью, которая и сравниться не может с нежностью всех земных матерей, потому что их любовь к нам тоже порождена Им. Всегда имей надежду, Энгус! Если ты упал, то постарайся подняться и смотри не на землю, а в небеса. Смотри в небеса, Энгус, и будь чист. Похоть превращает нас в рабов желаний, делая недосягаемым настоящий рай. И когда похоть затмевает для тебя видение Бога, Дух напрасно стучится в запертые ворота. Ворота, запертые тобой, самого себя заключившего в оковы. — Слегка задохнувшись, старик перевел дыхание, посмотрел на меня бесстрастными глазами и продолжил. — Первый завет Бога заключается в том, чтобы любить Его больше всех остальных людей и вещей, и на этом надо основывать свою бдительность, Энгус. Это должно быть первым намерением каждого человека. Я называю эту первую заповедь «истинным намерением», поскольку в нет заключается наша главная склонность. Для этого мы созданы. Прошлой ночью, лежа в постели, я думал о том, что мир пребывает в таком мучительном борении именно из-за своей оторванности от истинного намерения. В мире нет понимания из-за отсутствия стремления помнить и понимать. И поэтому в нынешнем мире так мало тех, кто не поддается его страстям и кто в своих поступках руководствуется только любовью к Богу. Все это пугает меня чрезвычайно, Энгус. И я страдаю от того, что пришедшие в этот мир мужчины и женщины, которых Бог заставляет меня любить, сами страдают от собственного же отрицания Бога. Именно поэтому я и пишу книги, чтобы люди могли узнать свое первоначальное намерение, чтобы сила этого знания пробудила в них желание любить и служить Богу. Вот почему я пишу, Энгус, — я пишу для того, чтобы всем открыть важность добродетели.

Несмотря на видимое спокойствие Ненниуса, было заметно, что эта тема очень близка и дорога ему. Даже голос его изменился. В нем теперь явственно можно было прочесть, как глубоко и сильно желание монаха передать всем ту истину, в которую он верит. И мне самому не оставалось ничего более, кроме как признать, что слова старого аббата глубоко затронули мое сердце, и много раз во время его речей я ощущал, что становлюсь иным, а его слова являются частью того материала, из которого и складывается моя новая сущность.