Хроника царствования Николя I: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Осенью Наш Духоподъемный Предводитель увлек часть придворных на стадионы, чтобы рукоплескать и ободрять игроков мсье де Ла Порта. Сам он присутствовал на всех соревнованиях, и фотоглаз часто ловил его лицо в те мгновения, когда наши игроки зарабатывали очки. Он распорядился, чтобы прожекторы разместили даже в раздевалках, взмыленные спортсмены от этого совсем ополоумели. Он вытребовал массу билетов для почетных гостей, чтобы рассадить на трибуне своих многочисленных придворных, к финалу каждой встречи не слишком пристойно бросавшихся на осаду бесплатного буфета, что действовало на игроков деморализующе: те никак не могли привыкнуть к фотовспышкам не по делу и к великосветским взбрыкам. Но тем хуже для них: Его Величество жаждал рокота фанфар! Ему было ведомо, что спортивные победы подстегивают экономику, четыреста тысяч туристов способствуют росту гостиничной прибыли, доходов пивоваров, торговцев сувенирами, транспортников и владельцев бутиков с дорогими безделками. Мсье де Ла Порт поднимет цифры доходов, следовательно, высоко подскочит также энтузиазм держателей денег. К полуфиналу, до которого мы дошли, уже насчитывалось два миллиона зрителей и восемнадцать миллионов телезрителей, то есть двадцать миллионов потребителей, но затем англичане нас здорово потрепали, хотя, если послушать мсье де Ла Порта, им до жалости не хватало стиля. В тот день Его Величество не позволил запечатлеть на кино- и фотопленке свою скорбь и умчался с придворной свитой на пятнадцати лимузинах, чтобы, запершись за семью замками в итальянском ресторанчике одного из богатых кварталов, без помех попеть там с мсье Джонни Холлидеем.

Теперь Его Величество не мог без гнева вспомнить о дурацкой стратегии мсье де Ла Порта, обвинял его в бессмысленных тратах, разорительных для страны, а к желанному кубку не приведших; впрочем, это не помешало тому самому мсье де Ла Порту войти в правительство герцога де Сабле, имея под мышкой черную папку для документов, полагающуюся помощникам министров, а на груди у позументов — целый набор колокольцев, прицепленных туда налоговыми инспекторами, мечтавшими набить из него чучело. Несмотря на поражение и фискальные неурядицы, грозившие перерасти в судебные преследования, мсье де Ла Порт, который на поле для игры, презрев элегантность и скорость, культивировал глухую защиту, в делах предпочитал атаку, изображал сорвиголову, грубо одергивая чересчур любопытных и всем своим видом давая понять, что ничего не боится. «Его Величество мне благоволит, — говорил он, — так каких же напастей опасаться? Наш Спортивный Лидер крепко держит в руках Полицию и Правосудие, он не позволит обеспокоить своего вернейшего друга». При всем том мало-помалу славословия в его адрес иссякали, и, когда он все же решился лично присутствовать на финальном матче за кубок, коего нас всех лишил, покровительство Монарха не помогло: болельщики его освистали.

В этом сезоне свист входил в моду.

Вот и баронессе д’Ати пришлось проглотить горькую пилюлю: она натолкнулась на глумливое недовольство, когда представила выработанные во Дворце меры судейским, объединившимся в профсоюзы; все эти законники обоего пола — и те, у кого на шее красовались шарфики, и те, чьи выи стягивали галстуки в горошек, — не могли смириться, что Наш Абсолютный Повелитель сравнил их с безвкусными консервированными овощами. Баронесса действовала им на нервы. Сухо и властно сместив прокурора в Ажане, она призвала на его место вице-прокурора из Нанси, изъявившего к тому услужливую готовность, и дала всем понять, что отныне Правосудие будет вершиться от имени Его Величества, а не суверенного народа. С тех пор каждая ее оплошность вызывала взрывы хохота, любая расплывчатая реформа освистывалась. Привычка быть всегда угодной Монарху, принимать от него знаки отличия и благорасположения, внимать его указаниям и светиться в золотистом сиянии элитарных вечеров либо на множестве льстивых газетных фотопортретах наполняла жизнь баронессы мерцающим блеском, но источником света тут служило тщеславие, оно одно. Эту женщину небеса предназначили быть церемониймейстером на жизненном балу, иными способностями не одарив, — так, по крайней мере, пошептывали на ушко друг другу в дворцовых передних, где толпились завистники.

Меж тем судейский люд сопротивлялся, не желая терять свои прежние позиции. Баронесса пустилась наскоро объезжать провинции, чтобы пригасить и раздробить протестное движение, не позволить ему распухать дальше и хлынуть потом на улицы столицы, но и там она собрала изрядный урожай обидных прибауток, сопровождаемых свистом. Шинон, Отён, Вандом, Кламси, Сансер, Вьерзон — она намеревалась закрыть две трети судов низшей инстанции, занимавшихся разбирательством повседневных конфликтов на местах. Во имя обновления этим судам предстояло разделить судьбу местных комиссариатов заодно с близлежащими торговыми точками, как ни скорбели по этому поводу судьи, адвокаты, мэры, депутаты, жители этих пустынь будущего, где правосудие оказывалось недостаточно рентабельным. Некоторые обвиняли в таких удручающих мерах именно баронессу: дескать, она штамповала законы, идя на поводу у газетной хроники, руководствуясь не анализом, а поверхностными впечатлениями, слишком поспешно потакая общественному мнению, взвинченному слухами об отвратительных злодействах. Вспоминали по этому случаю гангстерскую ленту «Ярость» Фрица Ланга, где озверевшая толпа собирается повесить невинного, потому что он выглядит подозрительно.

Когда стали известны первые результаты применения закона о рецидивах, принятого Парламентом в августе, все впали в ступор; почудилось, что нас возвращают в нездоровый мир, описанный во время оно мсье Золя и мсье Гюго: туда, где незадачливый воришка, попавшись вторично, отправлялся прямехонько на каторгу. Над нами нависла тень Жана Вальжана, она встала большой черной тучей, затмившей Правосудие, удаляя его от всего разумного и полезного. Газетная хроника приводила примеры: вот молодой парень сломал автомат с содовой водой — не от жажды, а потому, что ему захотелось отверткой вывернуть шурупы и забрать мелочь. Охранники его застукали и передали в полицию. Но тут выяснилось, что это не первый его проступок. Год назад его схватили за руку в супермаркете, когда он пытался умыкнуть коробочку клубники. Последовало наказание, как выражались в судейских кругах, «не выше плинтуса»: он схлопотал два года тюрьмы. Другой обормот за два грамма конопли сподобился уже четырех лет, получив не меньший срок, чем наркожучило, взятый за сбыт трех тонн героина. Все видели, какую сумятицу внес этот закон, вслепую выстреливающий в пропащего мальца и в матерого блатнягу. Подобная порочная система уже показала себя в США и Канаде, где эксперты изучили эту проблему и пришли к заключению, что такие меры лишь увеличивали преступность, так как в переполненных тюрьмах мелкие правонарушители набирались опыта и становились зрелыми уголовниками, исполненными ненависти ко всему свету.

При старом порядке судейские в подбитых горностаем пурпурных мантиях перед вынесением вердикта оценивали серьезность каждого правонарушения, они даже решались порой проявить милосердие, дабы злоумышленники, избавленные от кары, смогли жить и работать рядом с порядочными людьми, ибо кнут не всегда считался предпочтительнее пряника; однако Его Величество желал во что бы то ни стало порвать с прежним укладом. Если прежде могла зайти речь о предыстории обвиняемого, объясняющей нынешнюю неблаговидность его деяний, такого больше не будет! Вина остается виной. Раньше изучали личность обвиняемого — к чему это? Надо ли церемониться с подобной живностью? Нет! В темницу! Согласно воцарившемуся образу мысли, вынесение приговора надобно довести до автоматизма; главное — поменьше думать и больнее бить. Закосневшие судейские именно так и говорили, они норовили воспротивиться, но кого могла смутить преувеличенная ясность их формулировок? Разумеется, Наш Справедливый Повелитель находил тон судей тем более несносным, что его подкрепляли бесспорные доводы, внять коим Его Величество наотрез отказывался. Ведь каждому понятно: одетые с иголочки почтенные обвиняемые, ворочавшие миллиардами, которые вопиют о своей невиновности, — это особая порода, к коей должно являть снисхождение, иначе рискуешь присудить их к битью батогами на лобном месте, меж тем как они суть фундамент финансового здания — негоже вбивать туда клинья, иначе он, чего доброго, растрескается. А вот со всякой швалью, напротив, миндальничать нечего: рецидив должно судить вдвое строже или, если следовать известной поговорке, любимой всеми простыми людьми: «Кто хочет морковку, возьмет и коровку, а взял корову — так не до моркови».

В ту пору Наш Беспристрастнейший Венценосец ломал голову, как бы уничтожить ненавистного ему мсье герцога де Вильпена, и тут юридические нововведения насчет рецидивистов пришлись как нельзя кстати. Достаточно было навязать ему разбор целой груды связанных с новыми законами дел, чтобы заставить несчастного увязнуть в этом болоте. Копаясь в этой чреде гнусных злодеяний, герцог неминуемо утонул бы, так никогда и не выбравшись на поверхность. Вдобавок, поскольку при предыдущем режиме в ведении мсье герцога находилась вся общественная жизнь, ему можно было вменить в вину любые мерзости, грешки и превышения полномочий, случавшиеся в этой обширной сфере. Здесь уже упоминалась история о некоем фальшивом списке, порочившем имя Его Величества, — вину за это тоже надеялись возвести на герцога. Вдобавок из дворцовой кухни выползло на свет еще одно малоаппетитное блюдо. Герцога объявили замешанным в очень подозрительных финансовых манипуляциях вокруг огромной авиационной компании, хотя ни из чего не следовало, что лично он мог извлечь оттуда какую-либо выгоду. Таким образом, мсье де Вильпен весьма часто вынужден был отвечать на вопросы особых судей, призванных Его Величеством, но тем никак не удавалось найти лазейки в его ответах либо его обескуражить; напротив, герцог выходил из этих схваток полным новых сил. «Те, кому хотелось бы отдалить меня от политики, — замечал он, — лишь предоставляют мне новое поле деятельности. Кто следит за политиком и даже преследует его, словно дичь, тот нередко оказывает ему услугу».

Герцог де Вильпен даже в рядах Имперской партии имел сторонников, пусть тайных и немногочисленных, но готовых взбунтоваться, когда придет час. Этого «Времени Ч» дожидался и сам герцог, что ни день пуская стрелы в Его Величество, дабы заставить того отбросить всякую осторожность, ибо некогда читал «Искусство войны», весьма полезный трактат мсье Сунь Цзы, появившийся двадцать шесть столетий назад, но все еще свежий и исполненный юношеского задора: люди ведь мало изменились, они походили на нас еще в те поры, когда Китай не был нынешним Китаем, а лишь россыпью рвущих друг друга в клочья мельчайших княжеств. Мсье Сунь Цзы предупреждал хитроумных: «С теми, кто рядом, ожидай далекого; с отдохнувшими ожидай усталого; с сытыми ожидай голодного», ибо одержит победу осторожный, тот, кто ожидает врага, даже еще не ведающего, что он враг. Вот и мсье герцог намеревался довести Нашего Нервического Венценосца до ручки, чтобы тот полез на рожон и расшибся. Надобно, впрочем, признать, что Его Величество не замечал этих капканов, замаскированных словесами, но то, что герцог умудрялся устоять на ногах, бесило его. Ах, вот если бы возможно было обвинить мсье де Вильпена в чудовищных калифорнийских пожарах, или в репрессиях против бирманских монахов, или в том, что по его вине расплодились бродячие собаки, загрызающие наших детей на улицах! И что из-за его небрежения в ученических ранцах скопилось слишком много книг и от этого ломаются детские позвоночники! Ах, если бы он был виновен во всем на свете! Как бы хорошо выставить его самого мультирецидивистом и сгноить в каком-нибудь древнем подземелье! Его Величество предавался мечтаниям…

Кроме того, в чаянии ослабить Нашего Суверена мсье герцог, вооружившись своей эрудицией, выпустил толстый том, посвященный Наполеону, причем в портрете последнего читатели угадывали шарж на Его Величество. Поползли слушки, да и сам мсье герцог рассыпался в недомолвках, подхваченных желтой хроникой. Шевалье де Гено получил приказ прочитать книжонку и представить объяснения; после потраченной на это бессонной ночи он отворил дверь в императорский кабинет и на монарший вопрос «Так что там, сударь, вы раскопали?» скромно ответствовал:

— Это историческое сочинение, сир.

— Я там имеюсь?

— И да, и нет, сир.

— Как так?

— Говоря о Наполеоне, мсье герцог касается также и Вашего Величества.

— Объяснись и не мямли, безмозглый ишак!

— Мсье герцог пишет, что падение Наполеона можно было предсказать уже по тому, как он возвысился, и по его победам.

— Не понимаю.

— Когда ты на вершине, возможен только путь вниз.

— Так он, стало быть, ждет, когда я шлепнусь в грязь?

— Вот именно, сир.

Наш Венценосец изводил себя, мсье герцог над ним подтрунивал, и все чувствовали, что на подходе новые непотребства, способные смести институт высшей власти и самого Повелителя. Мантры главенствующих умонастроений, по существу, уже не имели власти над реальностью. И что делать с установленной статистиками цифрой в семь миллионов бедняков? В данный момент требовалось не позволить им мозолить глаза в центрах городов, толпиться на улицах, но это — плевое дело, достаточно поработать резиновыми дубинками и под завязку заполнить оборванцами несколько автофургонов. Да только куда их деть потом? Предместья полны своими собственными изгоями и полуизгоями, не менее голодными, чем первые… те дикие зоны давно лихорадило. Два года назад уже были бунты, чтобы их утихомирить, прежний режим наобещал с три короба, но с тех пор не произошло никаких перемен, ровным счетом ничего, только ярость страждущих превратилась в отчаяние, и недолго ждать, когда отчаяние переплавится в новую ненависть. Его Величество послал в опасные точки эмиссаров, набрав таких, чтобы обличьем походили на скопившихся там потомков африканских этносов и, владея их сленгом, могли доносить до жителей мудрые резоны центра и собирать у этой шушеры сведения о ее чаяниях, получая таким образом верный лакмусовый индикатор, применявшийся еще в незапамятные времена… Однако диагноз, поставленный вследствие этих демаршей, сводился к тому, что, коли все так, правительство герцога де Сабле не имеет иных рычагов воздействия, кроме грубой полицейской силы. Великолепные начинания Нашего Неутомимого Властелина поневоле притормозились, широкомасштабные задачи стали дробиться на множество частностей, ведь трудно проводить разом десяток реформ, столь же затратных, сколь слабо проработанных и нечленораздельно разъясненных. От всего этого оставались только слова, их расточала как верховная власть, так и ее противники, эти знай долдонили про «топтание на месте», «опасные виражи», «недомолвки», «беспамятство», «подтасовки». Вместо разрыва с подлыми обычаями старого порядка, так торжественно провозглашенного Его Величеством, имперские советники и министры вновь обратились к затрепанным рецептам предыдущего монарха, впавшего в спячку на своем троне. Ведь и король Ширак поначалу толковал о тектоническом разломе социальных связей, которые собирался восстановить, дабы улучшить жизнь каждого, однако после первых пяти месяцев царствования и сопровождавших его забастовок он заговорил по-другому, решил круто повернуть, а былые посулы пересмотреть, ибо склонялся к убеждению, что в первую очередь следует преодолеть финансовый прорыв, пополнить Казну, пытаясь избежать рокового банкротства.

Депутатам нынешней Империи стало не по себе. Они покидали ступенчатую залу Палаты, чтобы поплакать в теплом уюте личных кабинетов. Им уже не хотелось голосовать, одобряя проекты законов, которые, как ни крути, все равно выйдут на свет такими обглоданными, что утратят первоначальный смысл. От былой партийной дисциплины остался пшик, они переминались, ерзали, так и сяк меняя позу, будто им не сиделось и не стоялось, каждый сторонился других, даже взглядами старались не встречаться; а законы… законы попадали в долгий ящик, изменялись, подчас до неузнаваемости, взаимоупразднялись; проекты, конечно, еще сочиняли и выносили на обсуждение опустошенного, как бесплодная Сахара, депутатского собрания, но там их не доводили до готовности, а затаптывали. Зачем было Государю смягчать и подслащивать реформы, замысленные так грозно и победительно на заре его правления? Да потому, что они уже всем разонравились. Правда, специальная пенсионная была ему особенно дорога, потому-то она и сделалась тестом, измеряющим сопротивление противников. Последние оповестили об однодневной стачке, и 18 октября, согласно плану, машинисты железнодорожных составов, скрестивши руки, засели по домам, как и их коллеги, водители поездов метро и автобусов. Пассажиры, предупрежденные заранее, тоже остались дома или, как в столице, где парижский герцог, мсье де Ла Ноэ, приготовил для них велосипеды, незлобиво добирались на службу с ветерком.

Его Величество все предусмотрел, и теперь мы вольны анализировать его приемы и хитрости. Контратака, предпринятая Дворцом с целью нейтрализовать помехи, развертывалась в шесть четко продуманных этапов, которые заслуживают нашего любопытства.

Первый стратегический ход Нашего Хитроумного Государя состоял в том, чтобы заманить противника на свою территорию, во Дворец, тем самым придав встрече больше блеска. Он несколько раз призывал к себе глав недовольных профсоюзов и пускался с ними в нескончаемые дискуссии, добиваясь обещания, что забастовка будет мягкой и с минимальными нарушениями порядка. Для этого Монарх предупредил, что прибегнет к двойным стандартам: с одной стороны, готов выслушать доводы противной стороны, с другой — будет действовать так, будто ничего не слышал. Он задавал уйму вопросов, требующих разрешения, не давая времени сосредоточиться и ответить, и даже назначил точную дату, когда все это будет урегулировано императорским декретом. После чего, если они снова вздумают кочевряжиться и бросать работу, Государь пошлет управляться с локомотивами и электростанциями солдат.

Второй стратегический прием сводился к тому, чтобы драматизировать ситуацию и тем наводить страх. Министры поочередно, сменяя друг друга, в самых черных тонах расписывали предстоящие события: наступит неразбериха, полнейший бедлам, несчастные случаи, колоссальные денежные потери, при этом воскрешали жуткие воспоминания зимы 1995 года, когда забастовка, начатая с теми же мотивациями, ужесточилась и в жизни страны наступил паралич, продлившийся несколько недель. Итак, чтобы заклясть беду, следовало возвестить, что она на пороге.

Следующая, третья, стратагема заключалась в том, чтобы ослабить и без того немногочисленные профсоюзы, доказав, что эти спецпенсионеры, которых они так защищают, составляют всего-навсего 5 % трудового народа. После этого, сколько бы профсоюзы ни твердили, что скоро это коснется всех, всем придется работать дольше, а получать меньше, никто уже внимания не обращал.

Четвертый ход основывался на откровенных стараниях посеять раскол между недовольными и большинством населения. Службы мсье кардинала прозондировали общественное мнение поглубже и пришли к выводу, что народ в массе своей не приветствует забастовку, даже непродолжительную, ибо она затрудняет движение транспорта, вынуждает людей просыпаться раньше обычного и проявлять чудеса смекалки ради того, чтобы продолжить работу и получить скудную зарплату. Чтобы выявить этот спасительный раскол и сыграть на нем, достаточно лишь напомнить о принципе равенства. Как же так? Дорожники и электрики норовят платить меньше других и раньше выходить на пенсию под предлогом усталости? Вот еще! Все должны работать одинаково. Привилегии — наследие старого режима, Наш Властитель больше их не потерпит. Спецпенсионеры? Подобная несправедливость переходит всякие границы. Долой привилегии!

Стратагема номер пять предполагала дискредитацию противника. Чтобы достигнуть цели, Его Величество прибег к содействию милых его сердцу финансовых воротил. Внезапно, в силу поразительного стечения случайных обстоятельств, особая полицейская бригада, специализирующаяся на финансах, обнаружила в конторе всесильного Союза Металлургов чемоданы, полные денег. Откуда взялись эти шестьсот миллионов евро в мелких купюрах? Взносы? Тут всего важнее был второй вопрос, разящий и заставляющий забыть о первом: кто пользуется этой черной кассой? В два счета выяснилось, что «заначка» служила для подкармливания рабочих профсоюзников, чтобы они могли прилично жить и, главное, помалкивать. Что отсюда следует? Что без хозяйских подачек профсоюзы существовать не могут, следовательно, они продажные.

И наконец, был еще шестой, лучше прочих закругленный стратегический ход; он возник в результате совпадения, вызвавшего пересуды. В тот самый момент, когда началась манифестация, в которой дорожники маршировали вместе с прочими бешеными, неожиданно, как гром с ясного неба, грянуло сообщение, скрепленное императорской печатью: Их Величества по обоюдному согласию разводятся. Тут уж все сразу забыли про забастовку и ее лозунги.