Легенды и были Кремля. Записки : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но главной достопримечательностью дома были чердак и открытый балкон на втором этаже, куда нам строжайше запрещалось подниматься. Лишь изредка мы тихонько крались по скрипучей лестнице, чтобы сверху увидеть Москву. Так все — и взрослые и дети — называли центр города, потому что жили мы на глухой тогда окраине — на Михалковском шоссе. Но Москву за высокими тополями было почти не видно…

Осень 1934 г. выдалась сухая и теплая, в саду дозревали последние плоды и овощи, по дому плыл тонкий аромат антоновских яблок. Мы целые дни проводили во дворе, наслаждаясь последним теплом. Чудо как было хорошо той солнечной осенью! Но наш мир разрушился в один миг, когда родители объявили, что мы вскоре переезжаем в новую квартиру.

…Сегодня, проезжая по Волоколамскому шоссе, вряд ли кто задержит свой взгляд на желтой пятиэтажке под номером 7 (60 лет назад — дом 15а), опоясанной длинными балконами. Теперь она теряется среди добротных кирпичных домов, окна которых смотрят на Авиационный институт. Но когда глубокой осенью 1934 г. наша семья въезжала в только что отстроенный дом «Дальстроя» (назывался он так потому, что был специально построен для ответственных работников, руководивших строительством на Дальнем Востоке), он гордо выделялся среди деревянных домишек дореволюционной постройки.

Переезд в отдельную благоустроенную квартиру радовал только родителей. Мы с сестрой страшно тосковали по старому дому, часто плакали. Но время шло, наступила ранняя снежная зима. Двор наш неузнаваемо преобразился: дворник дядя Миша сделал две горки, залил каток и даже смастерил снежную бабу. Соблазн был велик, и схватив санки, мы бросились обновлять горки.

Под самый Новый 1935 г. свершилось радостное событие — «разрешено» было устраивать елку! Да, дорогой читатель! Доселе это было «запрещено»… Очень хорошо помню, как однажды утром, проснувшись, мы почувствовали особое благоухание — в столовой, в ведре с водой красовалась огромная пушистая елка! Нашему восторгу не было предела. Все вечера, оставшиеся до Нового года, мы просиживали за обеденным столом, заваленным цветной бумагой, фольгой и картоном, и резали, клеили, рисовали… Мама разрешила вечером 31 декабря пригласить наших новых друзей. Боже, какой это был праздник! Да, к этому времени мы с сестрой обзавелись друзьями и клялись друг другу в своей дружбе «навек». «Век» этот длился не более двух лет, а потом началось такое, что никак не укладывалось в наше детское сознание…

Я расскажу о печальных судьбах трех дорогих моих незабвенных друзей. Одну маленькую подружку звали Тамара Майсурадзе. Она была прелестна, это понимали даже мы, дети. Особенно прекрасны были ее удивительные глаза оливкового цвета, затемненные густыми длинными ресницами. Мать и отца Тамары арестовали в одну ночь летом 1937 г., а ее отправили в детский дом особого назначения. В то время я с родителями жила на Оке под Тарусой и ничего не знала.

Глубокой осенью пришло письмо, в котором она сообщала, что живет далеко от Москвы, в «хорошем» детском доме, что в глаз ей попала песчинка и… глаз вытек! Помню, я долго-долго плакала… Если ты жива, Тамарочка, отзовись! Ты жила в нашем доме, в отдельной квартире № 47. Вспомни, родная!

А в квартире № 48, напротив, жила семья бывших политкаторжан латышей Клеппер. У них была тоже единственная дочка Инночка, и училась она на два класса младше. У нее были пушистые пепельные волосы и тоненький певучий голосок. У ее мамы была большая плетеная корзинка, а в ней — много цветных клубков шерстяных ниток. Иногда мы играли ими, бросая друг в друга, но когда входила тетя Ильза, аккуратно наматывали нитки обратно.

Когда арестовали под Новый год папу Инночки, в их квартире опечатали две комнаты. И тогда тетя Ильза устроила столовую в большой прихожей, поставив туда круглый стол, над которым висел оранжевый шелковый абажур и всегда горел свет.

Помню, как-то вернувшись с прогулки, мы с Инночкой пили чай с сухариками, и тут пришла за мной моя мама. Я стала прощаться, и вдруг тетя Ильза сказала дочери: «Поцелуй Кларочку!» Это было очень неожиданно, ранее мы никогда так не прощались, и я, растерявшись, не ответила на поцелуй.

Поздно вечером мы с отцом возвращались после прогулки с нашей овчаркой Дези. Едва поднялись на площадку четвертого этажа, как Дези ощетинилась, вся напряглась, страшно залаяла, и отец с трудом провел ее мимо группы мужчин, стоявших у распахнутой двери квартиры Клеппер. Я успела заметить, что Инночка лежит в прихожей на кушетке, одетая в белое платьице… Дверь тотчас прикрыли, и мы поднялись к себе на пятый этаж.

Утром папа сказал, что тетя Ильза сошла с ума и задушила Ин-ночку. Уже много лет спустя, после смерти Сталина, он мне рассказал, что в тот ужасный вечер его позвали в качестве понятого. Тетя Ильза оставила письмо на груди дочери. Комендант дома, вспоминал папа, начал читать письмо вслух, в котором Ильза Клеппер писала, что не хочет, чтобы ее дочь жила при этом ужасном режиме, в этой стране. Писала она о том, что муж ее, переживший каторгу и ссылку, безвинно осужден и расстрелян, что и ее ждет та же участь, просила прощения у дочери…

Комендант так и не дочитал до конца: подошел старший группы и, взяв письмо, убрал его в папку. Оказывается, тетя Ильза, убив 186 свою дочь, отвезла ключи от квартиры на Петровку, 38. Наверное, она действительно сошла с ума…

Шурик Иванов! Очень надеюсь, что жив и здоров. Помнишь, мы учились с тобой в 149-й школе, в 3"А»? У тебя была очень красивая мама, а папа работал на Севере. Ваша квартира была во втором подъезде, на втором этаже, № 13. У тебя дома было много настольных игр, ты любил загадывать загадки и шарады, но больше всего — читать. Особенно мне нравилось, как ты, моргая длиннющими ресницами, говорил: «Если позволит мама, пойдем бродить по поселку «Сокол»». Вас выселили из Москвы в начале войны, ведь твоя мама была немка. Если ты услышишь меня, отзовись!

Вот и все, мои милые друзья детства.

Прощайте и простите.

«ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ…»

Раннею осенью 1973 г. наш российский туристический лайнер, рассекая свинцовую толщу вод Балтийского моря, подходил к берегам Швеции, минуя фиорды и бесчисленные шхеры. Говорят, что скалистые острова, заросшие темно-зелеными соснами, как двадцать тысяч стражей, охраняют от злых духов столицу королевства. Вот где-то в зыбкой завесе дождя показался и растаял знаменитый замок Эльсинор, где, по преданию, жил принц Датский — Гамлет…

Дождь постепенно стихал, легкий ветерок успокоил море, когда мы, наконец, увидели на горизонте силуэт Стокгольма. Причудливые заостренные шпили соборов и башен придавали ему сказочный вид. Мы швартовались в старинной королевской гавани, против королевского дворца, где уже покачивались на волнах корабли, расцвеченные флагами, пожалуй, всех стран света.

Старинный дворец шведских королей, построенный еще в XVIII в., хотя и не очень высокий, всего в три этажа, с двумя выступающими галереями, поражал своей монументальностью. Здание облицовано разноцветным гранитом, портал главного входа украшают великолепные кариатиды. Рядом с дворцом фасадом к морю стоит высокая островерхая городская ратуша, шпиль которой венчают три королевские короны. Возведена ратуша из знаменитого темно-красного шведского кирпича. Рядом разбит прелестный сквер с фонтанами и гранитными скульптурами.

Когда мы прошли таможенный досмотр и спустились на берег, во дворце происходила смена караула. Играл духовой оркестр, солдаты королевской гвардии в белых касках и высоких белых ботинках четко исполняли дворцовый церемониал.

В этот день, 20 сентября, все государственные флаги голубого цвета с желтым крестом были приспущены: только что скончался король — ему было около 90 лет, он пережил наследного принца, и теперь на престол вступал его внук. Дворец для осмотра был закрыт, а во внутреннем дворике чинно двигалась очередь подданных прощаться с королем.

Мы отправились осматривать старый город. Эта средневековая поэма сложена из камня, обвита цветами и обрамлена водой голубых озер. Некоторые улочки так узки, что по ним даже машина не может проехать! Улицы вымощены брусчаткой или гранитными плитами. Чистота, все утопает в зелени, редкие прохожие, тихо…

Узкие сумрачные улочки старого города разбегаются по острову к морю. От времени разноцветная яркая окраска домов покрылась легкой патиной, но свет и блеск многочисленных маленьких магазинчиков и кафе на первых этажах почти каждого дома делают улицу уютной и теплой, еще более оттеняя ее старину. Морской ветер доносит свежесть до каждого окна, ведь город буквально пронизан водами озера Меларен и многочисленных заливов.

Даже в траурные дни прощания с королем мы могли полюбоваться выставкой цветов во дворе Королевского замка, где розы по размеру достигали хризантем, где посетитель мог сидеть на резных белых скамейках и любоваться этим пышным разноцветьем осени. А знаменитый сад Миллеса! Его творец, великий скульптор Карл Миллее, еще в XIX в. нашел в местечке Лидинге (теперь оно вошло в городскую черту) скалистый заброшенный склон, уступами спускающийся к живописному берегу залива. И Карл Миллее сотворил чудо! Вода, цветы, фонтаны, а среди этой красоты его творения — скульптуры необыкновенной красоты. Это гармония природы и рук человеческих!

В Королевской национальной галерее среди картин западных мастеров Эль Греко, Мурильо, Ренуара, Дега бросалось в глаза множество картин Репина и других русских художников. Сквозную лестницу галереи украшали чудесные благоухающие орхидеи. С каким вкусом и любовью украшали шведы свой город!

Покидая Стокгольм, мы в последний раз взглянули на фантастическое творение скульптора «Морской бог». Фигуры бога и не-яды, выполненные из красного гранита, встречают и провожают в порту каждого путешественника…

Опять дождь… На королевской пристани было безлюдно, правда, в стороне стояла группа женщин и мужчин, человек 10–12, довольно преклонного возраста. Элегантно одетые, они сдержанно переговаривались между собой и, казалось, к нам не имели никакого отношения. Но вот последний пассажир поднялся на палубу, убрали трап, дан был прощальный гудок, и из динамика зазвучала пронзительно-прекрасная мелодия «Прощания славянки». И тут произошло непредвиденное.

Маленькая группка людей смешалась, задвигалась, все достали большие белые платки и начали махать, как машут только русские. В этом взмахе платков как бы звучала безмолвная просьба: «Родине поклонитесь!» Все они крестили удаляющееся судно, один седовласый мужчина встал на колени. Многие из нас перешли на корму и тоже махали и что-то кричали на прощание и тоже плакали. А музыка гремела… Помощник капитана пояснил: «Это наши русские эмигранты, они приходят сюда всякий раз, когда узнают, что прибывает пассажирское судно из России. Ведь мы заходим в Стокгольм не часто».

Вдали в завесе дождя расплывался силуэт Королевского замка, но мне казалось, что маленькая группка людей все еще стояла на набережной. Казалось, еще вспыхивали белые платки, а может быть, это проносились вездесущие чайки…