Новый словарь модных слов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Новый словарь модных слов

А

Основное значение этого слова мы как-то невзначай потеряли. Вот показательный эпизод. Отмечается юбилей знаменитого артиста. Его дочь, молодая журналистка, рассказывает с телеэкрана: «Отец всегда был для меня авторитетом, в хорошем смысле». Помилуйте, какой еще у этого слова есть смысл, кроме хорошего? А, жаргонный… Да, «авторитетом» (в непременных кавычках!) называют еще главаря преступной группировки. Это вор, который должен сидеть в тюрьме, но, к сожалению, вор пока не пойманный, не изобличенный. Но почему же мы в своих разговорах принимаем во внимание уродливые, искаженные понятия блатного мира?

Невольно начинаешь задумываться: кто же теперь для нас является авторитетом, причем не в узкопрофессиональном, а в широком духовном плане? «Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы», как вопрошал нетерпеливый Александр Андреич Чацкий. Где былые авторитеты, прорабы перестройки, пророки гласности, строители открытого общества? Бывшие народные депутаты и лидеры вольнодумных СМИ вместо открытого общества понастроили себе закрытые дачки, приватизировали казенные зданьица или успешно продали основанное дело, сколотили небезупречные капитальцы. Былые рыцари справедливости сделались… не ворами, конечно, но — стяжателями. А некоторые просто погрузились в деградацию и в пьянство. Туго у нас с авторитетами. Кого квартирный вопрос испортил, кто на еврейском вопросе неловко поскользнулся…

В 1989 году ушел из жизни академик Сахаров, десятью годами позже — академик Лихачев. Сахаров был либерал, Лихачев — государственник, но оба остались в памяти как академики в высшем нравственном смысле, как подлинные авторитеты. А теперь эти места вакантны, не нашлось преемников ни среди ученых, ни среди писателей. Грустно!

Тут уже впору обратиться не к отдельным лицам и даже не к интеллигенции в целом, а непосредственно к Русскому Языку. О великий и могучий! Не становись по ту сторону добра и зла! Не оскверняй

свои высокие слова низкими значениями. Ведь это был наш национальный позор, когда швейцарская прокурорша не смогла справиться с «русской мафией», поскольку выражения вроде «вор в законе» загадочны и непереводимы. Может ли язык, вобравший в себя подобные «понятия», называться правдивым и свободным? Одумайся, родной, выпрямись, береги чистоту и благородство, ведь ты — наш единственный абсолютный авторитет!

Это прилагательное тайком завело шашни со словом «современный» и пытается стать его синонимом. Нормативные словари пока не дают разрешения на такой союз. Для них «актуальный» означает «важный, существенный для настоящего момента» — и ничего более. Если абитуриент во вступительном сочинении про Булгакова дерзнет написать, что автор «Мастера и Маргариты» «оказал большое влияние на актуальную литературу», то ему слово «актуальный» подчеркнут красным карандашом и оценку снизят: мол, не выпендривайся, пиши нормально: «современную литературу».

Но как только строгий экзаменатор выйдет на улицу, Он увидит афишу: «Выставка актуального искусства», и тут уже его красный карандаш будет бессилен — понадобятся по меньшей мере ведро с краской и большая малярная кисть, чтобы переспорить художников и арт-критиков. Они уже давно называют «актуальным искусством» то, что создается сегодня и притом в современном духе, то, что на иностранных языках называется «l’art actuel» или «die aktuelle Kunst». Особенно часто понятие «актуального искусства» применяется сегодня не к «нормальным» картинам и скульптурам, а к таким возникшим во второй половине XX века формам, как инсталляция, акция, перформанс.

В очередной раз между западным и нашим языковым мышлением наблюдается, говоря зощенковским словечком, «разнотык». В России всегда недооценивалось современное искусство, которому невероятно трудно было стать актуальным для общества. В этой неприязни к новаторству сошлись, к примеру, В.И. Ленин, называвший поэзию футуристов «махровой чушью и претенциозностью», Н.С. Хрущев с его легендарным криком «Абстрактисты! Пидарасы!» и Т.Н. Толстая, написавшая о «Черном квадрате» Малевича: «Такая работа под силу любому чертежнику».

И литература наша немало страдает от «любителей старины» — так и хочется назвать их остап-бендеровским выражением «одноглазые любители», ибо искусство требует от нас «двуглазого» зрения, умения смотреть и в прошлое, и в будущее. Эти самодовольные ретрограды то и дело твердят о том, что в поэзии актуальнее всех Пушкин, который, вообще «наше всё» (заметим, что автор этого ставшего расхожим выражения Аполлон Григорьев не знал ни Блока, ни Хлебникова, ни Пастернака).

А что сам Пушкин думал по этому поводу? «И славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит», то есть необходимым условием своей будущей актуальности он считал актуальность поэзии как таковой. Этот «один пиит», конечно же, существует сегодня, только критики расходятся в его идентификации. Для иных это сверхавангардный Виктор Соснора, для кого-то — сверхтрадиционный Тимур Кибиров. Оба актуальны, у обоих есть читатели и поклонники, исследователи и последователи. А пушкинист, не желающий знать современных поэтов, — плохой пушкинист, это «старомозгий Плюшкин» (по Маяковскому), «гробокоп» (по Цветаевой).

Так сложилось в последние полтора десятилетия, что современная наша российская литература не очень актуальна. Попросту говоря, ее мало читают и все меньше знают. Можно долго спорить, кто виноват — писатели или читатели. Но лучше поставить вопрос: что делать? Ответ очевиден: рассказывать о нынешних писателях, сводить их почаще с читателями. Что и предпринимается теперь в разных городах России под примечательной вывеской «Актуальная словесность».

Только вот декларация этой разумной затеи несколько меня смутила своей стилистикой: «Проект «Актуальная словесность» является попыткой практической интерпретации литературоцентризма российской культуры в новых условиях издательского бума…» Да, замысловато, чтобы не сказать — бессмысленно. Такими бюрократическими лозунгами вы, дорогие мои, распугаете последних наших читателей. Да и современной словесности, чтобы снова стать актуальной, стоит прежде всего заговорить человеческим языком.

«Амбициозный человек» — раньше это была отрицательная характеристика. Чрезмерные претензии, болезненное самомнение, агрессивный карьеризм в сочетании с душевной черствостью — вот что стояло за данным эпитетом. Да и само слово «амбиция» звучало по преимуществу негативно. «Всю амбицию ему разбили», — говорил зощенковский герой, отождествляя «амбицию» с «мордой» и не испытывая особого сочувствия к пострадавшему.

А теперь слово «амбициозный» под воздействием английского «ambitious» приобрело новое значение: «претендующий на высокую оценку, на успех».

Чаще всего говорят и пишут об «амбициозных проектах». Гигантские здания, фантастические башни… Или линия метро от «Киевской» до «Международной». Ездить по ней некому, некуда и незачем, зато амбициозно в высшей степени. Чьи-то личные амбиции удовлетворены, а общественные нужды оставлены в небрежении. Ведь те же средства можно было пустить на постройку необходимых задыхающейся Москве линий и станций.

Сомневаюсь, что слово «амбициозный» так радикально изменит свое значение. В русском языке столько красивых эпитетов для оценки перспективных проектов: изобретательный, смелый, отважный, дерзновенный, новаторский, многообещающий, окрыляющий… Стоит ли весь этот богатый спектр подменять бесцветным прилагательным «амбициозный»? А может быть, это слово станет в будущем характеристикой неразумных проектов и начинаний, принесших больше вреда, чем пользы.

Б

Жаргонное существительное pluralia tantum, то есть употребляемое исключительно во множественном числе. И, конечно, в разговоре о значительных суммах. Никак не могут быть названы «бабками» деньги, которые мама дает сыну на мороженое; зарплаты, получаемые бюджетниками; авторские гонорары, выплачиваемые в «толстых» литературных журналах. «Бабками» именуются денежные массы, сопоставимые со стоимостью автомобилей-иномарок и московских элитных квартир. Исчисляются

они, естественно, в американских долларах, вследствие чего слова «бабки» и «баксы» связаны в современном языке и фонетически, и семантически.

У «презренного металла» существует тьма-тьмущая жаргонных кличек: «башли», «капуста», «тити-мити», «лавэ» и прочее. «Бабки» в этом ряду занимают первое и главное место: происхождение у них старинное. Некоторые объясняют его тем, что на ассигнациях XVIII века была изображена Екатерина II («бабка»), другие вспоминают о народной игре в бабки, некогда воспетой Пушкиным. Игровая версия более убедительна: «бабки» — это всегда выигрыш, внезапно привалившая удача. К ним ведет не труд в поте лица, а смелая афера или шальной предпринимательский успех. И свою пьесу о юности русского капитализма «Бешеные деньги» великий драматург Островский сегодня бы вполне мог назвать «Бешеные бабки».

Заметим, что небрежно-грубоватое слово «бабки» сегодня звучит чаще, чем, скажем, умиленно-ласкательные «денежки» или «деньжата». Язык неподкупен, он стремится сохранить ироническую дистанцию по отношению к «златому тельцу». А уместно ли слово «бабки» в речи культурных людей? Едва ли, поскольку о деньгах воспитанные люди говорят только в деловой ситуации, серьезно и строго, без шуточек и жаргонных ужимок. В неформальном же общении они этой темы просто не касаются.

Новейшее жаргонное словечко, свидетельствующее о глубоком кризисе монетаризма в России. По сравнению с ним слово «бабки» звучит более или менее добродушно. А «бабло» нельзя произнести иначе, как с брезгливой гримасой. Произошло ли оно от «бабок» с добавлением суффикса и по аналогии с «барахлом», или же от английского «bubble gum» («жевательная резинка») — неважно. В любом случае нашему человеку, даже если ему удается, «срубить бабло», обладание большими денежными суммами не доставляет истинного наслаждения. Да и название пьесы молодого драматурга Курочкина «Бабло побеждает зло» отдает горькой иронией. Что ж, подождем появления более веселого наименования для «всеобщего эквивалента», а пока можно деньги называть просто деньгами.

О значении этого слова Владимир Высоцкий в конце семидесятых годов справлялся у своего друга Вадима Туманова, человека с богатым жизненным опытом. Тот объяснил: «Беспредел — это лагерь, где все были вместе: и политические, и воры в законе, и разные другие уголовники — в общем, зона, где всё и все перемешаны». В такой ситуации переставали действовать даже условные бандитские соглашения: все воровали у всех, любой мог убить любого. Высоцкий слушал внимательно, однако в песне «Райские яблоки» новое словцо, как это часто у него бывало, использовал «на свой, необычный манер», в значении мертвой бесконечности, открывшейся перед лагерными воротами: «Прискакали — гляжу — пред очами не райское что-то: //Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел».

Но то поэзия, а «беспредел» между тем прочно вошел в разговорную речь, потом и в язык прессы. И стали выкрикивать новое словечко по любому поводу. Дамочку на рынке обвесили — она визжит: «Беспредел!» Гаишник вымогает сторублевку у владельца мерседеса — тот тоже вопит о беспределе. Слов нет, закон нарушен, но всегда ли надо это обозначать последним, страшным словом? Помните сказочку Льва Толстого о мальчике, без причины кричавшем: «Волк! Волк!»? Акогда волк заявился по-настоящему, то крикам паникера уже не поверили. Так и мы с вами не приберегли жуткое слово для крайних случаев. Беспредел — это когда захватывают больницу или школу, когда вооруженные подонки заслоняются от пуль женщинами и детьми. Или когда наши доблестные правоохранительные органы ведут допрос с таким пристрастием, что подозреваемый потом отправляется не в камеру, а прямо в морг.

Мы все от этого не застрахованы, потому не стоит бросаться отчаянными словами-сигналами в ситуациях скверных, но, в общем, обыденных.

В годы моего детства, совпавшие с «холодной войной», это слово в языке советской пропаганды означало нечто заведомо преступное. На страницах единственного в стране иллюстрированного сатирического журнала «Крокодил» изображались отвратительные американские гангстеры, взвалившие ноги на стол. Они, мол, и занимаются бизнесом в мрачном капиталистическом мире!

Взгляды мои несколько изменились, когда я начал изучать в школе английский язык. Впервые увидев слово «бизнес», написанное не кириллическими, а латинскими буквами, я узнал, что это совсем не гадкое понятие. Что происходит оно от вполне пристойного прилагательного «busy» («занятой») и на русский язык может быть переведено благородным словом «дело». Но тут страну потряс процесс двух пионеров советского бизнеса, первых подпольных миллионеров — Рокотова и Файбишенко. Свои скромные рублевые миллионы они сколотили, тайком торгуя валютой и играя на колебаниях рынка, тогда еще черного. За это полагалась тюрьма, но

Хрущев срочно переписал статью закона, введя туда смертную казнь и задним числом применил закон к двум несчастным «валютчикам». В газетах их обзывали спекулянтами и, как водится, «бизнесменами». С тех пор у многих в сознании отпечаталось: будешь заниматься бизнесом — тебя расстреляют.