В поисках апполона.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Выходя из самолета, спускаясь по трапу на неоглядный, залитый солнцем простор летного поля, я машинально опустил руку в карман и нащупал там что-то непонятное — какой-то пузырек, какие-то сверточки, таблетки… Ба, неужели это мое? Тут и вспомнил про ОРЗ, которое терзало меня целый месяц. Конечно, было бы преувеличением сказать, что от него не осталось и следа. Следы кое-какие были, но они таяли на глазах.

Загорелый до африканской смуглоты Игорь встретил меня знакомой улыбкой: пухлые губы растягивались, усы топорщились, голубые глаза превращались в щелочки, из углов которых лучились морщинки. И усы, и брови, и виски у него выгорели до желтизны, я отметил это с нескрываемой завистью. Светит же где-то солнце!

— На этот раз я, надеюсь, не опоздал? — спросил я, любуясь своим будущим гидом, проводником в волшебную страну моей Мечты.

— Надеюсь, что нет, — улыбаясь, ответил Игорь. — Но вообще-то я там пока не был. Будем надеяться, что нам повезет. Хотя, говорят, в горах град был. Этот год вообще нестандартный…

Первый день — день приезда у нас, естественно, пропал, тем более что на Поляну ведь нужно ехать с самого утра. И во второй день, 29-го, мы тоже не могли туда попасть, потому что Игорь, находясь в Ташкенте в командировке, заканчивал свои производственные дела. Правда, с понедельника у него начинался отпуск. А 29-е была пятница. В воскресенье же он должен улетать домой. Так что оставался у нас в сущности лишь один день — суббота, 30 мая. Именно в субботу он и хотел показать Поляну. Узнав об этом, я все же загрустил, ибо Мечта опять, кажется, повисла на волоске. Что, если в этот день пойдет дождь в горах или хотя бы скроется солнце? Ведь Аполлоны «летают только в солнечную погоду».

Первый восторг сменился у меня сомнениями, но я пока что бодрился. Солнце светило и 29-го. Когда Игорь освободился от своих дел, мы направились в Музей природы.

Известно, что иногда встреча с кем-то (или с чем-то) может совершенно изменить жизнь человека. Историческим днем для меня было, как уже сказано, 26 мая 1969 года, но ведь ему предшествовал ряд встреч с людьми, которые и надоумили человека, занимавшегося обычной фотографией, купить насадочные кольца, обратимую пленку, «Зенит-Е» и… согнувшись в три погибели, встав на колени, на корточки, на четвереньки, а то и улегшись грудью на землю, высматривать красоты и тайны «дворовых джунглей», а вместе с тем пересмотреть свое отношение сначала к путешествиям, а потом и к миру вообще.

Не случайно говорят восточные мудрецы: «Первое, о чем помните больше всего, внимание к каждому человеку, с которым говорите, к каждому делу, которое делаете. Вся жизнь человека — только внимание».

И уж если я с таким вниманием отнесся тогда к шмелю на одуванчике, жуку-пожарнику, мухе и златоглазке, то что ж говорить о том, что и на людей я начал смотреть иначе.

Одной из встреч, которые последовали за моим «историческим открытием», была встреча с Е. М. Антоновой, хозяйкой бабочек Зоомузея. Она с таким вниманием смотрела мои слайды! И тут же, в музее, куда я принес диапроектор, присутствовал Дмитрий Викторович Панфилов, кандидат биологических наук. Он тоже похвалил их, а потом дал мне адрес Гриценко Г. П., которому я написал письмо с просьбой взять меня в экспедицию. И первая же — в сырдарьинские тугаи — оказалась настолько значительной в моей жизни, что я написал о ней книгу. И потом мы еще ездили с Георгием Петровичем, и он, как теперь Игорь Максимов, тоже стал в какой-то мере моим братом по духу. Конечно, хотелось встретиться с ним опять.

Георгий Петрович не был столь решителен в своих действиях, как Игорь. Хотя он и ездил регулярно в экспедиции от Музея природы, однако что-то преследовало его, какой-то дискомфорт, он как будто не в состоянии был расстаться с чем-то, то ли, наоборот, не мог чего-то догнать. У него, как и у всякого нормального человека, несомненно, была своя Мечта, но вот какая? Он удивительно много знал всегда, этот скромный работник музея, я вместе с другими поражался его эрудиции, памяти, умению сделать точный и лаконичный вывод из наблюдаемого, однако ни диссертацию он почему-то не писал, ни больших серьезных статей, ни рассказов об увиденном в экспедиции, хотя мы с ним об этом последнем договаривались и в журнале его рассказов ждали. Почему же? В чем дело?

Я пока не пришел к определенному заключению…

Узнал, однако же, теперь от Игоря, что Георгий Петрович стал заместителем директора музея. Это меня порадовало, но все же казалось, что не здесь кроется главное.

Хотя слово «музей» в первооснове у греков означает «храм муз», у меня оно почему-то ассоциируется со словом «мумии»: сразу же охватывает запах нафталина, хлороформа, пыли, какого-то тления. А еще скрип паркетных полов и благоговейный либо, наоборот, скучающий шепоток посетителей. Конечно, здесь много интересного среди экспонатов, подчас, несомненно, уникальных, ценнейших, оригинальных; конечно, массу любопытной информации щедро дает посетителям экскурсовод, но меня — хоть убейте — при слове «музей» тотчас охватывает невыносимая скука, а горло и челюсти уже готовы совершить известное рефлекторное движение…

Нет, я не против музеев, ни в коем случае! Но думается, что форма подачи материала в большинстве из них чрезвычайно устарела — она все та же, что была сто лет назад! И получается, по-моему, что запах нафталина, хлороформа и прочего перебивает аромат Мечты, хотя ведь именно он должен был бы царствовать среди диковинных экспонатов «храма муз». И это в то самое время, когда наука, техника, вся служба информации ушли так далеко вперед! Разве сравнить нашу телерадиоракетную жизнь с той, что была в начале века? А музеи по сути все те же. Уже и цветная фотография в расцвете, и цветное кино давно не новость, и голография начинает свой путь, и цветомузыка владеет умами, телевидение вошло в каждый дом, о радио нечего и говорить. И уже не только звуковые магнитофоны, но и видео становятся предметами вполне широкого потребления. А форма подачи материала, характер экспозиции практически всех музеев все тот же самый. Должен ли он меняться? Думаю, что непременно. Ведь наше восприятие значительно изменилось. Что здесь можно сделать? Не берусь исчерпывающе ответить, но у меня все же есть идея относительно Музея энтомологии. В чем она заключается? Об этом я расскажу позднее. Потому что это моя Голубая, а может быть, даже Розовая Мечта…

Итак, мы с Игорем направились в Музей природы города Ташкента — крупнейший музей такого рода в Средней Азии, ему недавно исполнилось сто лет. Там-то мы и встретились с Георгием Петровичем Гриценко и с его постоянными спутниками по экспедиции — Леной, Верой, Тахиром. И еще с одним человеком, познакомиться с которым я хотел уже давно. Мне очень понравился его доклад на том самом совещании в Ереване, резолюция которого с таким пылом призвала всех граждан всерьез подумать об охране не только крупных представителей животного мира страны, но и более мелких, беспозвоночных, и главным образом насекомых. Именно он, Р.Р.Крепс, в своем выступлении предложил не только охранять шестиногих, но также и разводить наиболее редких и ценных из них. Особенно это относилось к крупным и красивым бабочкам, в частности к парусникам: махаону, подалирию, алексанору… Разведение их в естественных условиях тоже было бы шагом к устройству микрозаповедников, развитию благотворной идеи.

Когда мы с Игорем пришли, Ростислав Романович Крепс как раз заканчивал экскурсию но музею, а именно по разделу энтомологии. Тут я и увидел в ящичках представителей здешних Аполлонов — собственно Аполлона, то есть Парнассиуса аполло, затем Тяньшанского Аполлона (Парнассиус тяньшаникус) и, да простят мне специалисты, Аполлона дельфийского (Парнассиус дельфиус). Извинения у специалистов я потому и прошу, что они называют столь полюбившийся мне род чешуекрылых именно так — Парнассиус, то есть, если перевести с латыни, то нечто вроде «обитатели Парнаса». Так пленился этими бабочками когда-то сам великий систематик Карл Линней, что поместил их на Гору Богов… Однако принято называть всех бабочек этого рода и Аполлонами, и мне нравится именно так их называть, но вот при первых же минутах знакомства с Ростиславом Романовичем Крепсом я тотчас устыдился своего дилетантизма и в его присутствии называл всех бабочек этого рода тоже так — Парнассиусы.

Предмет увлечения Ростислава был, можно сказать, идентичен моему: род Парнассиус (Аполлоны) семейства Парусников из отряда чешуекрылых класса насекомых типа беспозвоночных мира (царства) животных! У Ростислава он, правда, был несколько шире — вообще все семейство Парусников, но ведь у меня тогда и еще шире — вообще весь отряд, класс, даже мир!

Не знаю почему, но Ростислав Романович Крепс смотрел на нас с высоты своего роста снисходительно и слова говорил обдуманно, взвешенно, бережно — так, словно расставался с ценностью, которую мы с Игорем вряд ли в состоянии по достоинству оценить. Может быть, он просто не вышел еще из роли экскурсовода? Мне неудержимо захотелось немедленно расспросить его, почему так ценна для него эта тема — Парусники, что в ней такого особенного? Определенно Ростислав Романович знал о бабочках нечто такое, чего мы с Игорем, конечно, не знали и даже не подозревали. Но что же, что же именно? Впрочем, у каждого ведь Мечта своя…

И так захотелось мне на эту тему поговорить, но Крепс, увы, был занят — пришла и ждала его еще одна группа школьников, которых он должен был провести по залам музея. Мы расстались, причем Игорь успел узнать, к моей радости, что хотя град и был в горах, однако Аполлониусы все же должны летать. Ростислав Романович сказал это с той же значительностью, с какой он говорил вообще обо всем, а потому теперь в успехе нашего с Игорем похода я был абсолютно уверен.

А потом мы зашли к Георгию Петровичу Гриценко.

В разговоре с ним выяснилось нечто такое, что могло иметь для меня весьма серьезное продолжение: где-то в середине июня, а может быть, и в конце отправляется очередная экспедиция Музея природы в малоизвестный район Гиссарского хребта Памиро-Алая с заездом в два заповедника — Кызылсуйский и Миракинский. Оба типично горные — расположены на высоте около 2000 метров и выше. Там не только Аполлоны должны быть, там даже гуманоидов, говорят, встречали, неуловимых «снежных людей». Так что…

О, жизнь человеческая! То ты тянешься медленно и уныло, а то вдруг припускаешься вскачь. Командировка моя была всего лишь на десять дней, до 7 июня; неужели придется сначала улетать, а потом снова возвращаться?

— Район очень интересный, — сказал Георгий Петрович. — Я тебе очень советую. Смотри сам.

Ночевали мы у приятеля Игоря, шофера Загида, в типично азиатском южном доме. Вдоль ограды маленького дворика шла крытая галерея, увитая виноградом, а в самом дворике росли яблони, гранаты, айва и еще какие-то кусты — настоящие джунгли. Загид сказал с гордостью, что дом этот они с женой Риммой строили сами, и я видел, что для гордости есть все основания: дом был просто великолепный.

Спал я неспокойно: легли поздно, и была опасность проспать и опоздать на автобус, который отправлялся с автостанции около восьми утра. Я вообще был очень перевозбужден — ведь целых два дня жарился под ташкентским солнцем в неопределенности, хотя и в непосредственной близости от таинственной Поляны. За эти два дня образ прекрасного живого Аполлона — а на сей раз, очевидно, Аполлониуса (ибо именно такие представители рода Парнассиус, по словам Игоря, населяли Поляну) — достиг в моем воображении огромных размеров и солнечными своими крыльями закрывал все. Неужели я увижу его и буду фотографировать? Неужели это возможно?

Даже очень желанное для нас теряет свою привлекательность, если достигается легко и быстро, — такова наша суть! Но если ты никак не можешь достичь, хотя постоянно остается вероятность достижения, то привлекательность неудержимо растет. Тут, конечно, всегда подстерегает опасность разочарования, когда желанный предмет достигнут, однако опасность не грозит, если этот «предмет» — красота. В этом я успел убедиться за свою жизнь. Ибо красотой нельзя овладеть, она неподвластна собственнику, она вечна и в сущности никогда не достижима — к ней можно только приблизиться, можно наслаждаться ею и даже делить наслаждение с другими, но ею нельзя овладеть. Красота — это нечто такое, что всегда остается вне нас, она неуничтожима и неделима, и главное благо ее в том, что она может давать наслаждение именно многим. Она объединяет людей.

Я не боялся разочарования, я жаждал скорейшей встречи, а чего действительно боялся — так это опоздать на автобус. Но мы не проспали и успели даже позавтракать — Загид и его жена встали из-за нас тоже рано и приготовили завтрак. А потом Загид вывел машину из гаража, чтобы довезти нас до автостанции. Ах, как жаль, что для Игоря этот день не был столь торжественным, как для меня! Мне так хотелось, чтобы в случае удачи он разделил бы со мной радость первооткрытия… Но тут уж ничего не поделаешь, а меня грела мысль, что я обязательно расскажу об этом другим и, если удачно получатся слайды, еще и смогу показать. Только бы встретить желанного Аполлониуса, уж я постараюсь снять его хорошо.

Утро было прохладное, чистое, давно улеглась дневная пыль, не было духоты. Воздух в Средней Азии сух, а потому ночи и утра доставляют истинное наслаждение своей свежестью и прохладой. Только ароматы цветов вплетаются в холодную прозрачность утреннего воздуха, пронизанную первыми лучами еще не горячего солнца.

Мы успели на автобус и часа два ехали сначала по бесконечному, освещенному солнцем Ташкенту, потом по его зеленым одноэтажным пригородам, наконец на горизонте показались вершины гор. Некоторые были покрыты снегом и сверкали сквозь голубую дымку. Названия городов и поселков звучали музыкой: Паркент, Газалкент, Чирчик, Искандер… Я заранее уже — авансом — любил этот край и был настроен на праздник, мне казалось, что вот сейчас, возможно, начались лучшие часы моей жизни.