Путешествия с Геродотом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Возвращение Геродота

Предисловие

Ежи Аксер

<…>Меня пригласили высказаться на эту тему наверняка потому, что по образованию я классический филолог и, видимо, полагая, что у меня самые тесные связи с Геродотом. Ничего нет более далекого от действительности. Геродот всегда был мне в высшей степени безразличен и оставался бы таким, если бы не Рышард Капущинский…

Чтение «Путешествий с Геродотом», в которых Капущинский создает своеобразный коллаж из собственных путешествий по свету и из Геродотовых паломничеств, из собственного неутомимого слушания и из его подслушивания мира, позволило мне увидеть другого Геродота.

Большой, любознательный ребенок, познающий мир, ведомый необоримым желанием пересечь каждую границу. Он постоянно задает новые и новые вопросы и не перестает удивляться, не теряет этого дара, который есть только у детей и у художников. Он не судит, дабы не быть судимым, хотя истории, которые он слышит, бывают страшными, а миры, которые он видит, истекают кровью и пульсируют страданиями. Он не судит также потому, что верит в способность читателя составить собственное мнение. Когда я читаю Капущинского, то думаю о них обоих одновременно: об авторе и о его проводнике, и перестаю предъявлять Геродоту претензии, что вместо детальной критики источников и диагноза современной политической игры он создал чудесную волшебную сказку. Сегодняшние историки находят в ней прекрасный материал для антропологической и этнографической интерпретации, реконструкции ушедших в прошлое сообществ, размышления над человеческим родом. Идея… зафиксировать то, что давно умершие говорили о себе и о других, о своей вере и надеждах, о своих страхах и о своей судьбе, получает в наше время новые бесценные стимулы<…>

В силу профессиональных интересов я знал, что вот уже более десяти лет с чтением Геродота дело обстоит по-другому, чем во времена моей молодости, что сейчас научные интересы формируются так, что Геродот уже второй раз в новое время переживает ренессанс. Чтением актуальным и интересным его впервые сделали прибытие Колумба к берегам Нового Света и эпоха великих географических открытий, погнавшая европейцев из старого света и заставившая их вступить в жесткую конфронтацию с другими культурами.

На стыке II и III тысячелетий от Рождества Христова Геродот возвращается снова. Мультикультурность глобального мира, интерес к множеству доступных для персонального выбора вариантов самоопределения лишает каждого из нас безопасного убежища, гонит из Галикарнаса или из Пинска и велит присматриваться к окружающим, с беспокойством и надеждой искать ответы на главные вопросы.

Наверняка эта книга имеет шанс стать польским аналогом «Английского пациента» Майкла Ондатже… Но англичане всегда, по крайней мере со времен Гамлета, носили с собой или возили какое-нибудь классическое чтиво. Например, Черчилль во время экспедиции против махдистов изучал Ксенофонта. А наш юноша, покинувший свою малую родину, из которой по сети малых и великих рек можно добраться до четырех океанов, впервые пересекая границу Пэнээрландии по пути в Индию, о которой еще ничего не знал, взял с собой в дорогу толстый желтый том, на котором золотыми буквами было написано: Геродот. История. И таким образом внес в польскую писательскую традицию новый тон и расширил наше понимание «границы».

Эту книгу можно рекомендовать еще и по другой причине. Я разделяю опасения автора, что нам грозит временной провинциализм. Ту самую формулу, которую, цитируя Т. С. Эллиота, приводит Капущинский, я с молодости повторяю как заклятие себе и своим ученикам: помните, что мир принадлежит не только живым, он принадлежит главным образом мертвым. Чтение «Путешествий с Геродотом» хорошо лечит от временного провинциализма. Я всегда знал, что наш автор — мастер описания мира таким, каков он есть, но не знал, что он способен так умело плыть по реке времени вверх по течению, к ее истокам.

Рассказчик «Путешествий с Геродотом» сумел закончить повествование в самом подходящем месте в самый подходящий момент. Мы расстаемся с ним в Галикарнасе, родном городе Геродота, когда автор рассказывает, что видит под волнами залива: «…есть там затонувшие острова, на тех островах — затонувшие города и деревушки, порты и пристани, храмы и святилища, алтари и статуи. Есть затонувшие корабли и множество рыбацких лодок. Купеческие парусники и поджидающие их пиратские суда. На дне лежат финикийские галеры, а под Саламином — великий персидский флот — гордость Ксеркса. Бесчисленные табуны коней, стада коз и отары овец. Леса и пахотные поля. Виноградники и оливковые рощи. Мир, который знал Геродот».

Каждый, в ком сохранилась детская способность удивляться и восхищаться, не может не получить удовольствия от такого соединения репортажа и мечты о Затонувшем Городе. Каждый грек классической эпохи похвалил бы такую поэтику и такую умеренность в декларировании авторских позиций.

Пересечь границу

Прежде чем Геродот отправится в свое очередное путешествие, пробираясь скалистыми тропками, плывя на корабле по морю, скача на коне по бездорожью Азии, прежде чем доберется до недоверчивых скифов, откроет чудеса Вавилона и исследует тайны Нила, прежде чем узнает сотню других мест и увидит тысячу уму непостижимых вещей, он на мгновение появится в лекциях о древней Греции, которые профессор Бежунская-Маловист читала два раза в неделю в Варшавском университете для первокурсников исторического факультета.

Появится и тут же исчезнет.

Исчезнет моментально и так основательно, что теперь, когда через многие годы я пересматриваю конспекты тех лекций, не могу отыскать в них его имени. Есть Эсхил и Перикл, Сафо и Сократ, Гераклит и Платон, Геродота же — нет. А ведь мы конспектировали подробно, конспекты были нашим единственным источником знаний: всего пять лет, как закончилась война, город лежал в руинах, библиотеки пожрал огонь, и учебников у нас не было, книг не хватало.

У профессора спокойный, тихий, ровный голос. Ее темные внимательные глаза смотрят на нас через толстые стекла очков с явным любопытством. Она сидит за высокой кафедрой, а перед ней — сотни молодых людей, большая часть которых не имеет понятия, что Солон — великий человек, не знает, почему впала в отчаяние Антигона, не может объяснить, каким образом у Саламина Фемистокл заманил персов в ловушку.

Честно говоря, мы не очень-то знали, где расположена Греция, и что у страны с этим названием такое сказочное прошлое, такая исключительная история, что ее преподают в университете. Мы были детьми войны; в военные годы гимназии закрылись, в крупных городах порой организовывали подпольные курсы, но большинство в нашей аудитории составляли юноши и девушки из далеких деревень и маленьких городков, недоучившиеся в свое время, недочитавшие. Шел 1951 год, и в институты принимали без экзаменов, потому что главным критерием для приемных комиссий считалось происхождение: дети рабочих и крестьян имели самые высокие шансы на зачисление.

Скамьи были длинные, на несколько человек. И хоть сидели мы впритирку, мест все равно не хватало. Моим соседом слева был Z. — сумрачный молчун из деревни под Радомском, в которой, как он рассказывал, крестьяне держали в домах вместо лекарства кусок сухой колбасы и давали его пососать младенцу, когда тот заболеет. «Думаешь, помогает?» — спросил я недоверчиво. «Наверняка», — убежденно ответил он и снова погрузился в молчание. Справа от меня сидел худой, с узким носатым лицом W. Когда менялась погода, он постанывал, потому что, как он мне однажды объяснил, у него саднило колено от пули, полученной в лесной перестрелке. Но кто с кем перестреливался, кто его подстрелил, так и не рассказал. Учились среди нас и несколько человек из более благополучных семей. Эти одевались чисто, одежда добротная, а у девчат — туфельки на высоком каблуке. Но то были редкие исключения и сразу бросались в глаза. Преобладала же бедная сермяжная провинция: помятые шинели демобилизованных, штопаные свитера, ситцевые платьица.

Пани профессор показывала нам фотографии античных скульптур и изображенные на коричневых вазах фигуры греков — их прекрасные, скульптурные тела, благородные, гармоничные лица со спокойными чертами. Они были словно из какого-то неизвестного, какого-то мистического мира. Мира, сотканного из солнца и серебра, теплого и светлого, населенного стройными героями и танцующими нимфами. Зачем нам все это нужно, мы тогда не понимали. Разглядывая снимки, Z. мрачно молчал, a W. потирал разболевшееся колено. Другие смотрели внимательно, но отрешенно, не в силах представить той далекой, какой-то нереальной действительности. Через много-много лет появятся люди, которые возвестят о столкновении цивилизаций. У нас же это столкновение происходило уже давно и регулярно, по два раза в неделю, в той самой аудитории, где я узнал, что жил когда-то грек по имени Геродот.

Я пока еще ничего не знал о его жизни и о том, что он оставил нам знаменитую книгу под названием «История». Впрочем, мы все равно не смогли бы тогда прочитать ее, потому что в тот момент польский перевод книги находился в шкафу, под замком. В середине сороковых годов XX века профессор Северин Хаммер перевел «Историю» и отнес рукопись в издательство «Чительник». Как складывалась судьба рукописи в издательстве, сказать трудно, нет документов, но в типографию, в набор она поступила только осенью 1951 года. Если бы дальше все шло своим путем, как обычно, то книга появилась бы в 1952 году и попала бы в наши студенческие руки, пока мы еще изучали историю древнего мира. Но этого не произошло, потому что печать внезапно приостановили. Сегодня уже невозможно выяснить, кто принял такое решение. Цензор? Допустим, он, но наверняка неизвестно. Книгу все же издали в конце 1954 года, а в книжных магазинах она появилась только в 1955-м.

Можно строить предположения, в чем причина столь длительного перерыва между отсылкой машинописного экземпляра в типографию и появлением «Истории» в книжных магазинах. Но перерыв этот начался незадолго до смерти Сталина и закончился вскоре после нее. Рукопись оказалась в типографии, когда западные радиостанции заговорили о том, что Сталин серьезно болен. Подробностей никто не знал, однако все опасались новой волны террора и предпочитали вести себя тихо, не возникать, не давать повода, переждать. Атмосфера была напряженной. Цензоры удвоили бдительность.

Но при чем здесь Геродот? Его книга написана две с половиной тысячи лет назад! И тем не менее — это так. Так, потому что в то время в нашем мышлении, восприятии увиденного и прочитанного господствовала навязчивая идея намека, мания подтекста. Каждое слово с чем-то ассоциировалось, каждое имело двойной смысл, второе дно, потаенное значение, в каждом было что-то закодированное и хитроумно скрытое. Ничто не соответствовало действительности, не было дословным и однозначным, ибо из каждого предмета, жеста и слова высовывался некий знак-намек, проглядывал заговорщически подмигивающий глаз. Человек пишущий испытывал трудности в продвижении к человеку читающему не только потому, что по пути цензура могла конфисковать текст, но и потому, что, когда текст наконец доходил до адресата, тот вычитывал нечто совершенно иное, чем то, что значилось черным по белому, читал и постоянно задавал себе вопрос: а что автор хотел этим сказать, на что он намекает?

И вот представьте, что такой одержимый, измученный обступающими со всех сторон намеками берет в руки Геродота. Сколько же он находит там аллюзий! «История» состоит из девяти книг, и в каждой для тогдашнего читателя намек на намеке. Открывает он, к примеру, совершенно случайно книгу V. Открывает, читает и узнает, что в Коринфе после тридцати лет кровавого правления умер тиран по имени Кипсел, а его место занял Периандр, как потом оказалось, гораздо более кровожадный, чем его отец. Так вот этот Периандр, будучи лишь начинающим диктатором и желая узнать, каков лучший способ удержать власть, отправил к диктатору Милета старому Фрасибулу посланника с вопросом, что надо сделать, чтобы удержать людей в рабском страхе и послушании.

Фрасибул, — пишет Геродот, — отправился с прибывшим от Периандра послом за город и привел его на ниву. Проходя вместе с ним по полю, Фрасибул снова и снова переспрашивал о причине прибытия его из Коринфа. При этом тиран, видя возвышающиеся над другими колосья, все время обрывал их. Обрывая же колосья, он выбрасывал их, пока не уничтожил таким образом самую красивую и густую часть нивы. Доведя посланца до конца поля и не дав никакого ответа, тиран отпустил его. По возвращении же посланника в Коринф Периандр поинтересовался, в чем состоял ответ Фрасибула. А посланник объявил, что не получил никакого ответа, и очень удивлялся, как это Периандр мог послать его к такому безумному человеку, который опустошает собственную землю. Затем он рассказал, что видел у Фрасибула. Но Периандр понял поступок Фрасибула как совет умертвить всех выдающихся граждан и стал с этого момента проявлять к своим соплеменникам величайшую жестокость. Всех уцелевших от казней и преследований Кипсела теперь прикончил Периандр.

А мрачный, маниакально подозрительный Камбис? Сколько же эта фигура вызывает ассоциаций, аналогий, параллелей! Камбис был царем большой тогдашней империи — Персии. Он правил в 529–522 годах до Р.Х.

Для меня совершенно понятно, что был он в высокой степени безумцем… Сперва повелел умертвить своего брата Смердиса… Таков был, как говорят, первый поступок, открывший ряд убийств. Во-вторых, во время поездки в Египет он умертвил сопровождавшую сестру, с которой он сожительствовал, хотя она доводилась ему родной сестрой и по отцу и по матери… Он велел двенадцать самых знатных персов закопать живьем в ямы, несмотря на то что им не было предъявлено никаких существенных обвинений… Он предавался многочисленным подобным безумствам во время своего пребывания в Мемфисе, где он вскрывал захоронения, чтобы посмотреть на останки…

Камбис предпринял поход вглубь Африки без подготовки, внезапно, обуянный бешенством и гневом. Как-то раз он вознегодовал и предпринял поход против эфиопов, но не издал заранее приказа относительно запасов и не задумался о том, что желает отправиться на конец света, а как безумец и лишенный чувств человек отправился на войну… но прежде чем армия прошла пятую часть пути, иссякли все имевшиеся запасы продовольствия, а с нехваткой корма стало не хватать тягловых животных, потому что съели и их. Если бы Камбис, заметив это, изменил свои намерения и приказал возвращаться, то этим решением исправил бы первоначальную ошибку; но он, ни на что не обращая внимания, упорно шел вперед. До тех пор, пока солдаты могли еще что-то из земли выкопать, они жили, питаясь травой, но потом дошли до песчаной пустыни. Там некоторые из них начали делать страшные вещи: жребием выбирали десятого и съедали его. Когда Камбис узнал об этом, то в страхе, как бы они не сожрали друг друга, отменил поход на эфиопов и вернулся.

Как я говорил, «История» Геродота появилась в книжных магазинах в 1955 году. Со смерти Сталина прошло два года. Атмосфера стала легче, люди дышали свободней. Как раз появилась повесть Эренбурга, давшая название новой начинающейся эпохе — «Оттепель». Литература тогда заменяла все. В ней люди черпали жизненные силы, искали директивы, находили откровения.

Я окончил университет и начал работать в газете. Называлась она «Штандар млодых»[1]. Я был начинающим репортером, ездил по присланным в редакцию письмам. Писавшие жаловались на несправедливости и бедность, на то, что государство забрало у них последнюю корову или что в их деревушке до сих пор нет электричества. Цензура ослабла, и можно было написать, например, что в деревне Ходув есть магазин, но всегда пустой, ничего там не купишь. Прогресс состоял в том, что при Сталине нельзя было написать, что какой-то магазин пустой, во всех должно было быть много товаров. Я мотался от деревушки к деревушке, от городишка к городишку на крестьянской телеге или на дребезжащем автобусе; легковые автомобили тогда были редкостью, да что там автомобили — велосипеды, и с теми было трудно.

Мой путь иногда, впрочем, довольно редко, лежал через приграничные деревушки. Потому что по мере приближения к границе земли пустели, и народ встречался все реже. Пустота усугубляла таинственность таких мест. И вот что еще меня поражало: в приграничной полосе царила тишина. Эта таинственность и эта тишина привлекали меня, интриговали. Так и подмывало глянуть, а что там дальше, по другую сторону. Я все думал, что же ощущает человек, когда пересекает границу. Что чувствует? О чем думает? Это, должно быть, момент эмоционального всплеска, возбуждения, напряжения. А с той стороны — так же? Наверняка по-другому. Но что означает это «по-другому»? Как это другое выглядит? На что похоже? А может, оно не похоже ни на что из известного мне и тем самым непостижимо, невообразимо? Но, в сущности, самое большое мое желание, не дававшее мне покоя, мучившее меня и изводившее, было весьма скромным: меня интересовал лишь сам момент, сам акт пересечения границы. Перейти и тут же вернуться — этого мне, думал я, вполне хватило бы, утолило бы мой необъяснимый, острый психологический голод.

Но как это сделать? Из моих школьных и университетских товарищей никто никогда не был за границей. Если у кого-то и были за границей знакомые, то он предпочитал этого не афишировать. Я досадовал на самого себя из-за этой ни на секунду не отпускавшей меня искусительной причуды.

[1] «Знамя молодых» (польск.) — ежедневная молодежная газета, выходившая в 1950–1997 гг. Здесь и далее — примечания переводчика.