Слабые отголоски этой идеи содержатся в произведениях Мартина Лютера. Хотя Лютер утверждает что и Ветхий, и Новый Заветы описывают действия Одного и Того же Бога, он тем не менее настаивает на противопоставлении между законом и благодатью. По мнению Лютера, иудаизм полностью поглощен идеей об оправдании по трудам, считая, что можно своими достижениями добиться благоволения в глазах Божьих. В отличие от этого, Евангелие подчеркивает, что оправдание полностью зависит только от милости Божьей. Хотя указания на благодать можно найти и в Ветхом Завете (например, Ис.40–55), а в Новом Завете найти указания на закон (например, в Нагорной Проповеди, Мф.5–7), Лютер часто высказывает мысль о том, что Ветхий Завет представляет собой главным образом религию закона, в отличие от новозаветного акцента на благодати.
Позиция большинства в христианском богословии с одной стороны, делает акцент на преемственности между 2–мя заветами, а с другой стороны, отмечает различия между ними. Кальвину принадлежит четкое и типичное рассмотрение их взаимоотношений, к которому мы сейчас и обращаемся.
Кальвин утверждает, что между Ветхим и Новым Заветами существует фундаментальное сходство и преемственность на основании следующих соображений. Во — первых, Кальвин подчеркивает неизменность Божественной воли. Бог не может делать одно в Ветхом Завете, а затем что‑то совершенно другое в Новом Завете. Между ними должно, существовать основополагающее преемство действий и намерений. Во — вторых, оба завета провозглашают и прославляют благодать Божию, проявившуюся в Иисусе Христе. Ветхий Завет может лишь свидетельствовать об Иисусе Христе "из тьмы и далека"; тем не менее, он свидетельствует о том, что пришествие Христа — реальность. В — третьих, оба Завета имеют те же "знаки и таинства", свидетельствуя о той же благодати Божьей.
Таким образом, Кальвин утверждает, что оба Завета можно назвать идентичными. С точки зрения их сущности и содержания, не существует каких‑либо радикальных различий между ними. Ветхий Завет занимает лишь другую в сравнении с Новым Заветом хронологическую позицию в Божественном плане спасения, однако, его содержание (при условии правильного понимания) представляет то же самое. Далее Кальвин переходит к определению пяти точек различия между Ветхим и Новым Заветами, связанных с формой, а не сущностью.
1. Новый Завет обладает большей ясностью, чем Ветхий, в частности, по отношению к вещам невидимым. Ветхий Завет имеет определенную предрасположенность к вещам видимым и осязаемым, которые могут заслонять стоящие за ними невидимые цели, надежды и ценности. Кальвин иллюстрирует эту мысль ссылкой на землю Ханаанскую: Ветхий Завет склоняется к тому, чтобы рассматривать это земное владение как самоцель, в то время как Новый Завет считает ее отражением будущего наследия, которое ждет верующих на небесах.
2. Ветхий и Новый Заветы принимают значительно отличающиеся! друг от друга подходы к системе образов. Ветхий Завет использует способ отображения реальности, который, по мнению Кальвина, ведет к косвенному знакомству с истиной посредством различных речевых оборотов и наглядных образов; однако, Новый Завет позволяет непосредственно ощутить истину. Ветхий Завет представляет "лишь образ истины… тень вместо самой сущности", давая "предвкушение истины, которая однажды будет открыта"; Новый Завет представляет истину непосредственно, во всей ее полноте.
3. Третье различие между двумя заветами основано на разграничении между законом и евангелием, или между духом и буквой. В Ветхом Завете отсутствует дающая силы деятельность Святого Духа, в то время как Новый Завет способен передать эту силу. Закон может предписывать, запрещать и обещать, однако, в нем нет необходимых ресурсов для того, чтобы произвести фундаментальные изменения в человеческой природе, что, собственно, делает необходимыми эти предписания. Евангелие способно "изменять и исправлять испорченность, которая естественно существует во всех людях". Интересно отметить, что здесь отсутствует радикальная антитеза между законом и евангелием, столь характерная для Лютера (и Маркиона до него). Между законом и евангелием существует преемство, и они не находятся в диаметральной оппозиции.
4. Разрабатывая предыдущее разграничение, Кальвин утверждает, что 4–е разграничение можно вывести из различных чувств, вызываемых законом и евангелием. Ветхий Завет вызывает страх и трепет, и держит сознание в плену, в то время как Новый Завет дает людям свободу и радость.
5. Ветхозаветное откровение ограничивалось еврейским народом; новозаветное откровение охватывает по своим масштабам все человечество. Кальвин ограничивает сферу старого завета Израилем; с пришествием Иисуса Христа эти ограничения были сломлены, как и разграничения между эллинами и иудеями, между обрезанными и необрезанными. Таким образом, обращение к язычникам разительно отличает Новый Завет от Ветхого.
В ходе рассмотрения разграничений между Ветхим и Новым Заветами и превосходства последнего над первым, Кальвин осторожно допускает, что некоторые лица Ветхого Завета — например, патриархи — были в состоянии воспринять намеки на Новый Завет. Божественные замыслы и природа никогда не изменяются, они лишь проясняются в соответствии с ограничениями, накладываемыми на человеческое понимание. Дело обстояло не так, что Бог вначале решил ограничить благодать лишь еврейским народом, а потом передумал и решил открыть ее для всех остальных; эволюционный характер божественного плана раскрылся лишь с пришествием Иисуса Христа. Кальвин сводит этот общий принцип к утверждению: "Что касается всего закона, евангелие отличается от него лишь ясностью изложения". Как в Ветхом, так и в Новом Заветах показан Христос, предложена благодать Святого Духа, однако, в Новом Завете это сделано более ясно и полно.
Слово Божье
Фразы "Слово Божье" и "Слово Господне" по крайней мере столь же глубоко вошли в христианское богослужение, как и в христианское богословие. "Слово" подразумевает действие и общение. Точно так, как характер и воля человека выражаются в словах, которые он использует, так Священное Писание (особенно Ветхий Завет) подразумевает, что Бог обращается к людям, которые таким образом узнают о Его намерениях и воле в отношении их.
Термин "Слово Божье" представляется сложным и имеет множество нюансов, неся с собой целый ряд идей. В христианстве и в самом Священном Писании можно выделить три широких и четко взаимосвязанных значения этого термина.
1. Эта фраза используется по отношению к Иисусу Христу как к Слову Божьему, ставшему плотью (Ин.1:14). Это наиболее принимаемое значение этого термина в Новом Завете. Говоря о Христе как о "воплощенном Слове Божьем", христианское богословие выражает мысль о том, что воля, замыслы и природа Бога проявились в истории в личности Иисуса Христа. Именно действия, характер и сущность Иисуса Христа, а не просто слова, которые Он говорил, открывают нам природу и замыслы Божьи.
2. Этот термин также используется по отношению к "евангелию Христа" или "посланию о Христе". В этом смысле это обозначает то, что Бог открыл нам через жизнь, смерть и воскресение Христа.
3. Этот термин используется в общем значении по отношению ко всей Библии, которую можно считать готовящей почву для пришествия Христа, рассказывающей о Его пришествии и исследующей значение Его жизни, смерти и Воскресения для верующих.
Такого рода соображения стоят за использованием фразы "Слово Божие" Карлом Бартом. Доктрина Барта о "троякой форме Слова Божьего" выделяет троякое движение от Слова Божьего во Христе к свидетельству об этом Слове в Писании и, наконец, к провозглашению этого Слова в проповеди верующих. Таким образом, существует прямая и органическая связь между проповедью Церкви и личностью Христа.
Повествовательное богословие
Преобладающей формой в Писании выступает жанр повествования. Какое же значение имеет этот факт для связи между Священным Писанием и богословием? Многое может сказать по этому поводу недавно разработанная концепция "повествовательного богословия".
Повествовательное богословие основано на наблюдении, что Библия не только содержит доктринальные и богословские утверждения, но и рассказывает о Боге. Например, можно сказать, что в Ветхом Завете преобладают рассказы и пересказы истории о том, как Бог вывел Израиль из Египта в землю обетованную, и все, что это означает для народа Божьего. В нем есть рассказы о битвах, любовных историях, предательствах, исцелениях, строительстве храмов и бедственных осадах.
Аналогичным образом, в Новом Завете также преобладают рассказы об искупительных действиях Бога в истории, на этот раз основанные на жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа. Что означают эти рассказы для христиан? Какое влияние это оказывает на то, как они мыслят и действуют? Полезно, например, рассматривать послания Павла как систематические попытки сформулировать значение рассказа об Иисусе Христе для христиан.
Именно такие соображения стояли за возникновением одного из наиболее важных богословских движений за несколько последних десятилетий — повествовательного богословия. Оно развилось, главным образом, в Северной Америке, причем многие наблюдатели усматривают особенно близкие связи этого движения с Йельской богословской школой и такими ее авторами, как Ганс Фрей, Джордж Линдбек и Рональд Тиман. Хотя термин "повествовательный богослов" не получил общего признания, повествовательное богословие, начиная с 1970–х годов, стало оказывать большое воздействие на значительную часть англоязычных богословов. Основной чертой повествовательного богословия можно назвать особое внимание к повествованиям, или рассказам, в их связи с христианским богословием. Как мы увидим, это оказалось особенно интересным и важным в придании богословию нового чувства направленности, и особенно в установлении часто пренебрегаемой связи между систематическим богословием и изучением Священного Писания.
Истоки этого движения сложны. Одним из его наиболее важных источников стал труд человека, который не был ни богословом, ни исследователем Библии, но специалистом по светской литературе. В своей работе "Мимезис. Представление реальности в западной литературе", Эрих Ауэрбах сравнил сцены из произведений классической литературы, например "Одиссеи" Гомера, с рядом библейских мест, взятых как из Ветхого, так и из Нового Заветов. Ауэрбах вновь и вновь приходит к выводу, что библейские повествования обладают большей глубиной истории, времени и сознания. В них присутствует глубина реализма, которая отсутствует в других работах этого периода. Ауэрбах указал, таким образом, на повествовательное качество Писания как его отличительную черту, заложив основу ее богословского использования, которое не заставило себя долго ждать.
Собственно богословские корни повествовательного богословия можно проследить к работам Карла Барта, который придал Писанию как "рассказу о Боге" новое достоинство и значение. Другие высказывают предположение, что основной толчок движению, особенно в Северной Америке, придала работа Г. Ричарда Нибура "Значение откровения" (1941). Постоянное внимание Нибура на откровении Божьем в истории позволило ему заметить, что повествование служит наиболее приемлемым способом выражения этого откровения. Бог избрал открыться в истории и исторических формах (например, во время исхода из Египта или в истории Иисуса Христа). Поэтому, наиболее подходящей литературной формой для представления этого откровения представляется повествование — рассказ. (Следует подчеркнуть, что слово "рассказ" не предполагает вымысел). Свидетельством этому могут послужить как Ветхий, так и Новый Заветы, с их постоянным использованием повествований для выражения божественной вовлеченности и откровения в человеческой истории.
Но со времен эпохи Просвещения XVIII в., с его упором на общедоступных рациональных истинах (см. в разделе "Разум" данной главы), эти взгляды встречали пренебрежительное отношение. Один из наиболее значительных вкладов в их возрождение сделал йельский богослов Ганс Фрей в его известностной работе "Затмение библейского повествования". Фрей указал, как стремление Просвещения к сведению богословия к общим рациональным концепциям привело к забвению повествовательного качества библейских писаний. По мнению представителей эпохи Просвещения, богословие касается общих принципов, которые можно установить с помощью разума. Нет необходимости обращаться к истории, разве что используя ее во вспомогательной роли. Похожий подход стал ассоциироваться с Рудольфом Бультманом (1884–1976), который положил начало движению "демифологизации" (см. в главе 16). В основе этого движения лежит идея о том, что можно выделить вневременное значение Иисуса, которое Бультман усматривает в послании об Иисусе, в библейских повествованиях, Его касающихся. Демифологизация, чем бы она еще ни была, в основе своей представляется не более чем попыткой дойти до подлинного значения повествования об Иисусе, чтобы оставить эти повествования в стороне. После того, как вневременное значение Иисуса будет установлено, библейские повествования о Нем уже не будут играть какой‑либо полезной роли.
Не случайным, вероятно, стал тот факт, что смерть Бультмана в 1968 г. совпала с оживлением интереса к повествовательному качеству Писания. К этому времени, радикальная критика христианства, раздававшаяся на протяжении 1960–х гг., которая, вероятно, нашла свое наиболее известное выражение в движении "смерти Бога" (см. раздел "Смерть Бога?" в главе 7), уже исчерпала себя. Казалось, настало время для возрождения веры. Среди тех авторов, которые видели в повествовательном богословии ключ к этому возрождению, можно отметить следующих: Ганс Фрей, Джеймс Густафсон, Стэнли Хауэрвоз, Джордж Линдбек и Рональд Тиман, по отношению к которым иногда используется собирательное название "постлиберальные мыслители" (см. раздел "Постлиберализм" в главе 4). Следует, однако, подчеркнуть, что повествовательное богословие ни в коей мере нельзя описать как четко определенное движение: трудно (и, возможно, бессмысленно) прочно связывать с этой категорией конкретных богословов.
Каковы же в таком случае преимущества и недостатки этого подхода? Почему у него появилось такое количество последователей в академическом богословии? Нижеуказанные соображения имеют большое значение для понимания привлекательности этого подхода, особенно среди авторов, стремящихся утвердить центральное место Священного Писания в современном богословии.
1. Повествование является основным литературным жанром в Писании. Некоторые современные авторы даже высказывают предположение, что оно представляет собой единственную литературную форму Писания — очевидное, хотя и вполне понятное, преувеличение. Оно встречается в нескольких формах: ветхозаветные истории, евангельские рассказы о жизни Иисуса, притчи, которые рассказывал Сам Иисус — все они служат примерами повествований. Подход к богословию с повествовательной точки зрения потенциально означает значительно большую верность самому Писанию, чем в случае более теоретического взгляда. Другие значительные христианские документы — например, символы веры — все делают акцент на повествовании, особенно при утверждении веры в Иисуса Христа. Утверждать веру в Иисуса Христа означает утверждать веру в повествование о Его рождении, распятии, смерти, воскресении и вознесении, в непрерывный рассказ, сконцентрированный на Иисусе Христе и бросающий свет на Его личность и значение.
2. Этот подход избегает притупляющего чувства абстрактности, который часто считается характерной чертой многих академических богословских работ. Абстрактный, обобщающий взгляд отодвигается в сторону. Вместо него, повествовательное богословие приглашает нас поразмышлять об истории — живом, запоминающемся рассказе о том, что действительно произошло (например, рассказе об Иисусе Христе) или о том, что можно рассматривать как действительно произошедшее (например, притчи Иисуса). Здесь присутствует обращение к воображению (этот пункт особенно подчеркивают такие авторы как К. С. Льюис), к чувству реализма, которые часто отсутствуют в богословии.
3. Повествовательное богословие утверждает, что Бог встречается нам в истории и обращается к нам как ее участник. Доктрина воплощения гласит, что рассказ об Иисусе Христе является также рассказом о Боге. Повествовательное богословие объявляет, что Бог вступил в наш мир пространства и времени, что Он действительно вошел в историю, что Он встречает нас там, где мы есть. Систематическое богословие часто создает впечатление, что Бог дал нам набор идей, как будто откровение служит своего рода банком данных (см. раздел "Модели Откровения" в данной главе). Повествовательное богословие позволяет нам укрепить основополагающий взгляд о том, что Бог действительно участвует в нашей истории. Рассказ о Боге пересекается с нашей историей. Мы можем понять нашу истории, соотнося ее с повествованием, которое мы читаем в Священном Писании.