Пробуждение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это суждение вполне можно отнести и к книге М. Н. Герасимова. Раскрывая пробуждение собственного сознания, он тем самым показывает нам сложную, противоречивую эволюцию целого слоя русского офицерства, пережившего иллюзии и разочарования на пути к служению своему народу.

Идет демобилизация. Батальон Герасимова тает. Наконец и сам он отправляется домой, в Иваново-Вознесенск. Впечатление всеобщей разрухи, вынесенное им из этой длительной поездки, заставляет его всерьез задуматься над прошлым и будущим. В голове сложился итог: прошлое народа представилось сплошным кошмаром, будущее будило надежды, но предстояла еще борьба с силами прошлого. Место Герасимова в этой борьбе — там, где народ. К такому решению его привело все пережитое и перечувствованное.

Дальнейший его путь остается за рамками книги. Если раздвинуть эти рамки, то можно увидеть 24–27-летнего Михаила Герасимова командиром роты, батальона, полка, бригады новой армии. Он воюет против белогвардейцев и интервентов на Северном, Петроградском и Западном фронтах. Воюет доблестно — свидетельство тому два ордена Красного Знамени за боевые отличия в гражданскую войну. Окончив в 1922 году Высшие академические курсы при Военной академии РККА, Герасимов командует 5-й и 33-й стрелковыми дивизиями, служит в Генеральном штабе. Великую Отечественную войну начинает командиром 19-го стрелкового корпуса, затем он — командующий 23-й армией (Ленинградский фронт), заместитель командующего Калининским, 1-м Прибалтийским и 2-м Прибалтийским фронтами, в 1944–1949 годах — главный инспектор пехоты (с июня 1948 года — генерал-инспектор стрелковых войск) Советской Армии. В 1950 году генерал-лейтенант Герасимов оканчивает Высшие академические курсы при Высшей военной академии, но вскоре тяжелая болезнь прерывает его службу. В 1953 году он увольняется в запас. В послевоенные годы в «Красной звезде», журнале «Военный вестник» и других было напечатано немало его статей по методике боевой подготовки и использованию опыта войны в обучении войск. В июне 1962 года генерал-лейтенант М. Н. Герасимов умер, оставив рукопись воспоминаний о трех войнах, в которых ему довелось участвовать. Он успел написать две части воспоминании — о первой мировой и гражданской войнах; третья часть, посвященная Великой Отечественной войне, осталась незавершенной.

Книгу «Пробуждение», представляющую собой первую часть воспоминаний М. Н. Герасимова, делает ярким явлением в серии «Военные мемуары» и ее литературная форма. В этом отношении автор продолжает прекрасную традицию советской мемуарной литературы, унаследованную от Герцена, Лафарга, Короленко.

Желание передать читателю накал пережитых страстей, заинтересовать сокровищами памяти как можно более широкую читательскую аудиторию, увлечь и убедить ее побуждает мемуариста любой профессии добиваться наибольшей яркости повествования. Имеет значение тут и влюбленность в свое дело, при которой автор не может писать бесстрастно, вяло, равнодушно. Отсюда стремление к выбору самых надежных эмоциональных средств, к художественно-беллетристическому или публицистическому стилю, к сочетанию того и другого. Именно этим отличаются мемуары астронома и химика Н. А. Морозова, академика минералога А. Е. Ферсмана, революционерки В. Н. Фигнер, военных деятелей И. Э. Якира, В. М. Примакова, В. К. Путны, Г. Д. Гая, А. И. Верховского. Высокими художественными достоинствами отличаются и воспоминания М. Н. Герасимова. Написанные живым, ярким языком, они увлекают читателя. Автор воспроизводит самое жизнь со всеми ее тревогами, страстями, печалями.

«Художественное воспроизведение лиц и событий», живые, увлекательные очерки характеров В. Г. Белинский относил к важным достоинствам мемуаров[13]. Искусство такого изображения современников дается не каждому мемуаристу: А у М. Н. Герасимова — это как бы органическое свойство его манеры писать. Десятки полнокровных образов солдат и офицеров, неповторимых в своей индивидуальности, встают со страниц его книги. В немалой степени их индивидуальность проявляется и в диалогах, умело воспроизводимых автором.

Эти качества сближают мемуары Герасимова с художественной литературой, но, конечно, не делают их беллетристикой.

«...Если писатель сумеет отвлечь от каждого из двадцати — пятидесяти, из сотни лавочников, чиновников, рабочих наиболее характерные классовые черты, привычки, вкусы, жесты, верования, ход речи и т. д.; — отвлечь и объединить их в одном лавочнике, чиновнике, рабочем, — писал М. Горький, — этим приемом писатель создаст «тип», — это будет искусство»[14]. Без такого обобщения нет искусства, но в мемуарах оно было бы недопустимой вольностью. Здесь никакой домысел, никакие прибавления к характеристикам героев и событий нетерпимы. Явления, людей мемуарист обязан изображать такими, какими они были в действительности, не видоизменять их характеристики ради художественного совершенства. Белинский, так ратовавший за изящную форму мемуаров, признавал их в первую очередь как произведения, «совершенно чуждые всякого вымысла, ценимые только по мере верной и точной передачи ими действительных событий»[15].

Разница в способах обобщения в основном и составляет ту грань, которая отделяет воспоминания от художественной литературы. Мемуарист не может черты, подмеченные у разных лиц, соединять в одном образе или «исправлять» реально существовавшую личность. Он ограничен лишь правом выбора — каких людей, какие явления изображать, какие факты описывать. Разумеется, наиболее типичных представителей той или иной среды, наиболее типичные явления, отсеивая все то, что случайно, не отражает характера среды, эпохи, а потому и не имеет общественного значения. Фотографическое, протокольно-педантичное фиксирование всего подряд никогда еще не делало мемуары произведением литературы. Бальзак, может быть. в очень резкой, категоричной, но все же остроумно-яркой форме высказал мысль, не постороннюю и для мемуаров: «Нагромождение фактов — вернейший признак умственного бесплодия. Суть искусства в том, чтобы выстроить дворец на острие иглы...»[16]. В отсевании ненужного союзником автора выступает и память. В. Г. Короленко не обо всем жалел, чего она не удержала. «Много лет прошло с тех пор, как читатель первого тома «Истории моего современника» расстался с его героем, — писал он, — и много событий залегло между этим новым прошлым и настоящим. В этом отдалении от предмета рассказа есть свои неудобства, но есть также и хорошие стороны. В туманных далях исчезает, быть может, много подробностей, которые когда-то выступали на первый план, в более близкой перспективе. Но зато самая перспектива расширяется. То, что сохраняется в памяти, выступает на более широком горизонте, в новых отношениях»[17].

Сказанное вовсе не значит, что мемуарист должен заботиться только о крупных фактах и сторониться деталей. В иной детали заключено очень многое. У М. Н. Герасимова есть такая картинка. Выспавшись после весьма успешного ночного поиска, он идет к солдатам-разведчикам, думая, что они будут смотреть на него «по-особому, да и сами будут выглядеть по-иному». Но он был разочарован. Эти герои минувшей ночи словно забыли о том, что совершили: взводный Анисимов проверял чистку оружия после разведки, Голенцов рассматривал свою физиономию после бритья, остальные отдыхали и на Герасимова смотрели «как всегда». Здесь пучок деталей, но как они характеризуют русского солдата, совершившего подвиг и даже не подозревающего, что это подвиг! Никакими глубокомысленными рассуждениями не заменить эффекта этих конкретных штрихов.

Столь же сильной стороной книги является диалог. Право воспроизводить его у мемуариста такое же, как и право помнить детали. Ведь показать людей в действии немыми, бессловесными, нерассуждающими — не значит изобразить их правдиво, и насколько верна поднятая памятью деталь, не занесенная ни в какие протоколы, настолько же верным может быть и диалог. Недаром, вспоминая о давно минувших днях, люди в обычной житейской практике рассказывают, что по такому-то поводу сказал такой-то, как ему ответил другой, как отнеслись к этому разговору слышавшие его и т. д. Мысли, суждения, высказанные вслух и нигде не зафиксированные, часто объясняют действия и поступки людей, раскрывают их смысл и мотивы. Что останется от мемуаров Герасимова, если их освободить от диалога? Какими бессодержательными станут Муромцев, Голенцов, Бек и немногословный вахмистр Перекатов с его «Будьте благонадежны, ваше благородие».

Описать действительные события, воссоздать образы реальных лиц, не поступаясь фактической достоверностью, и в то же время достигнуть художественного мастерства — задача весьма трудная. Приемы и средства, широко привлекаемые беллетристами, в мемуарах сводятся к крайнему минимуму. Современная критика выработала ясный взгляд на мастерство мемуаристов: «Воспоминания требуют художественности особого рода. Когда речь идет о достоверной основе, успех дела решает не полет воображения, не творческая фантазия — она может даже и повредить! — а в первую очередь верно направленное и острое художническое зрение, зоркость наблюдения, глубина понимания чужой души, чужого умонастроения и чувства»[18]. Этими качествами в полной мере обладает автор «Пробуждения».

Несомненные достоинства книги М. Н. Герасимова ставят ее в ряд образцовых мемуаров. Она дает очень много для понимания действительности тех лет — тонко подмеченного, пережитого, искренне и талантливо запечатленного.

Кандидат исторических наук полковник В. Поликарпов

«Годен — в артиллерию»

Перед войной наша семья жила в Иваново-Вознесенске[19], русском Манчестере, как он именовался во всех школьных учебниках географии. Отец служил на фабрике Ивана Гарелина приказчиком по двору, я там же счетоводом, сестра Мария помощником фармацевта в Куваевской больнице, младшие учились, мать занималась домашним хозяйством. По вечерам я учился в музыкальном училище и собирался осенью 1914 года осуществить свою заветную мечту — поступить в Московский университет, чтобы стать ученым-химиком. Война нарушила все расчеты: весной 1915 года мне исполнился 21 год, и я подлежал призыву в армию. Пришлось на время отложить поступление в университет и остаться работать на фабрике.

Нам казалось, что война долго не продлится: не могла же Германия с Австро-Венгрией долго тягаться с Россией, Францией и Англией?

Начало войны и мобилизация ознаменовались патриотическими манифестациями с портретами царя, колокольным звоном, пением «Боже, царя храни» и воинственными призывами «На Берлин!». Война не представлялась тяжелой. Рабочие фабрик дружно шагали в рядах манифестантов и шли на призывные пункты. Никаких выступлений против войны не наблюдалось. Были только обычные слезы жен и матерей, которые если и не проклинали войну вслух, то беспокоились за своих мужей и сыновей. Большинство призывников сохраняло серьезность, но, как правило, держалось бодро. Часть молодежи допризывного возраста записывалась в армию добровольно, в том числе ученики старших классов реального училища и гимназии. Все добровольцы очень выиграли в глазах девиц, их уже видели героями, и они сами чувствовали себя таковыми. Однако на нашей фабрике среди рабочей молодежи таких патриотов не оказалось, да я и сам не пылал желанием поскорее одеться в хаки — знал, что это удовольствие меня и так не минует.

В конце августа и в начале сентября пришли в Иваново-Вознесенск первые эшелоны с ранеными. Я был в числе тех, кто, надев на рукав повязку с красным крестом, помогал выносить раненых из вагонов и оделять их папиросами, табаком и прочими знаками внимания со стороны жен фабрикантов, заботившихся о «бедных солдатиках». Но большинство «бедных солдатиков» было настроено далеко не так вежливо, как рассчитывали наши дамы-патриотки, и не приходило в восторг ни от папирос, ни от табаку. Даже колбаса и белые булки не производили на них желаемого впечатления. Они оказались несловоохотливыми, не повествовали о победах над немцами, у них не чувствовалось и боевого задора. Наоборот, многие раненые с почтением отзывались о немецкой артиллерии и пулеметах и почему-то малоуважительно говорили о своих больших начальниках, жаловались на бессмысленные марши, на перебои со снабжением и на то, что помощь раненым оказывалась с запозданием. Подобные разговоры охладили не только пыл дам, но и тех, кто считал вроде меня, что война скоро кончится под гром победы.

Дома у нас, как и во многих других семьях, патриотизм постепенно уступил место опасениям, и уже к ноябрю все стали считать, что война затянулась. Когда же пришли эшелоны с обмороженными в Карпатах и некоторые ивановцы возвратились раненными и калеками, патриотизм вообще отошел в предание, и недовольство войной стало проявляться открыто.

В конце декабря в городе распространился слух, что в январе будет досрочный призыв в армию родившихся в 1894 году. Насколько слух был верен, сказать трудно, но он причинил большое беспокойство всем, у кого сыновья родились в этом году. Оборотистые папаши-лавочники, солидные служащие, мелкие фабриканты и подрядчики стали «принимать меры» к тому, чтобы их сыновья были устроены «получше» и не попали на фронт. Мой отец, всегда очень щепетильный во всем, что казалось честности и порядочности, конечно, «мер не принимал». Его любимым выражением, в котором переплетались гордость за свою семью и некоторая доля хвастовства, было: «Мы, Герасимовы, никогда и нигде сзади не были».

Рождество и святки, несмотря на войну, были отпразднованы как-то даже особенно весело. Правда, маскарадов не было, но зато, как и раньше, проводились детские вечера и балы. Дети на вечерах понимались условно: после девяти часов вечера ученики до пятого класса включительно расходились по домам, а остальные «дети», часто до 40 лет и выше, танцевали до шести часов утра. «Детские» вечера и балы в этом году украшали прапорщики и подпоручики, преимущественно раненые, а также вольноопределяющиеся и добровольцы. Военные пользовались, конечно, особым вниманием, а мы, штатские, были оттерты на задний план.

В Иваново-Вознесенске вообще-то любили потанцевать, балы зимой шли беспрерывно в купеческом клубе, в клубе общества приказчиков, в клубе интеллигенции, в клубе местечка Ямы, в железнодорожном и других, и везде было переполнено. А в этом году танцевали не просто потому что были святки, а с благотворительной целью, в пользу «больных и раненых воинов».

Не успели мы опомниться после святок и отоспаться, как однажды, когда я пришел к обеду, дома застал такую картину: отец сидел за столом, выглядел не совсем обычно, как-то торжественно. По лицу матери я заметил, что она плакала, братья и сестры смотрели на меня с любопытством и опасением. «Призыв», — мелькнуло в голове.

Отец, стараясь говорить спокойно и с достоинством, доставал что-то из шкафа.

— Тебе, Миша, бумага тут от воинского начальника.

«Так и есть. Призыв». Отец подал мне злополучную бумагу, извещавшую, что мне надлежит прибыть 15 января к 10 часам в комиссию по призыву в армию на «предмет определения годности к отбыванию воинской повинности».

— Может, тебя еще не возьмут, — высказала слабую надежду мать.

— Ну что ты, Лиза! — недовольно возразил отец. — Мы не хуже других и сзади никогда еще не были.

К своему удивлению, я обнаружил, что у меня не пропал аппетит и даже настроение не понизилось. Обед прошел почти как всегда, если не считать скорбных глаз матери, которая не могла оторвать их от своего «старшенького».

[13] См. В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах. Том III. М.. ГИХЛ, 1948, стр. 803.

[14] М. Горький. О литературе М., Изд-во «Сов. писатель», 1953, стр. 309.

[15] В. Г. Белинский. Цит. изд., стр. 802.

[16] Оноре Бальзак. Собрание сочинений в 24 томах. Том 12, М., «Правда», 1960, стр. 310.

[17] В. Г. Короленко. Собрание сочинений, том 6. М., ГИХЛ, 1954, стр. 7.

[18] В. Дорофеев. Мемуарная проза Горького (М. Горький. Собрание сочинений в восемнадцати томах. Том 18, стр. 391).

[19] М. Н. Герасимов родился 27 февраля 1894 года в Москве, где окончил коммерческое училище. В 1910 году его отец получил место приказчика по двору на фабрике И. Гарелина в Иваново-Вознесенске, куда и переехала семья. (Это и последующие примечания — редактора.)